Запас прочности - Георгий Георгиевич Халилецкий

— Ого, нахваливает, — насмешливо перебил Степан. — По прежним временам из тебя бы сваха получилась.　

Но парень у окна не обратил внимания на его насмешку.　

— Она такая, — повторил он. — Счетовод, а ей бы по ее уму в директорах ходить, ничуть не меньше.　

— Хватай выше. В министрах, — снова отозвался из своего угла Степан. И рассмеялся коротким, негромким смешком.　

— А хоть бы и в министрах. Не о том разговор. Да, так вот. Был у нас тут один электропильщик, вдовый. Ну, умер он недавно. Двое детишек осталось: девчоночке пять, парнишке три года. Хотели их в детский дом определить, а тут Марьяша. Не надо, говорит, я их к себе заберу, не хуже матери выхожу. Детский дом, говорит, спору нет — штука хорошая, а материнской ласки все ж-таки не заменит. А я сама без отца-матери росла, знаю, что это такое… И забрала!.. У вас спички есть, Сергей Сергеевич?　

— Держи, — механик в темноте протянул ему невидимый коробок.　

— Вот, стало быть, забрала, — продолжал рассказчик. — Ей бы по ее годам еще гулять — веселиться, дело девичье, известно. А она — в перерыв ли, после работы ли — сломя голову домой бежит — покормить, обстирать приемышей… Ну, сами понимаете: одно слово, детишки. Редко-редко когда в хоровод вырвется, вот как нынче…　

— Да брось ты, право, — снова вмешался Сергей Сергеевич. — Думаешь, так это интересно товарищу?　

— А вот и интересно. Пусть узнает, какие настоящие люди на свете бывают. Да, так что ж — Степан-то наш? Как услышал насчет детишек, так сразу поворот оверштаг — и в сторону. А она, понятно, девушка гордая. Уж плакала там, не плакала — кто знает… Так как же, я вас спрашиваю, таких гадов, как этот Степан, не расстреливать? На диспуте он, небось, громкие слова произносил: моральный облик, дружба, верность… А в жизни? Его ж, сукина сына, даже и судить нельзя — в кодексе такой статьи нет.　

— А ты, чем вот так-то, попусту кипятиться, — посоветовал Сергей Сергеевич, — через комсомольскую организацию на него воздействовал бы, через комсорга.　

Степан насмешливо фыркнул, а парень у окна безнадежно махйул рукою так, что огонек цигарки описал в темноте полукруг.　

— А, что наш комсорг! Дистиллированная вода. Стопроцентная безвредность…　

В комнате воцарилось тяжелое, томительное молчание. Я не знал, что можно ответить рассказчику, да и понимал, что не ждет он от меня этого ответа: просто, должно быть, хотелось человеку отвести душу. Где-то на улице все так же натруженно старалась гармошка, слышался девичий смех, а в комнатке у нас лишь потрескивали огоньки трех цигарок.　

— Вот ты и женился бы, если она тебе так нравится, — после долгой паузы отозвался Степан, и в голосе его мне почудилось что-то тоскливое. Парень у окна не ответил. Он докурил, загасил самокрутку и лишь после этого сказал негромко:　

— И женился бы. Только не меня она любит, ты это знаешь… Эх, Степан, Степан!..　

Степан демонстративно отвернулся к стене — кровать тяжело скрипнула под ним.　

— Ладно, — сухо бросил он. — От этих нравоучений голова опухнуть может. Спать будем, а то мне завтра на участок возвращаться, двести верст выжимать, это тоже что-нибудь значит…　

Никто не отозвался на его слова — ни тот, что в тельняшке, ни Сергей Сергеевич. А за окном, удаляясь к берегу Амура, все страдала гармошка и все тот же девичий голос пел:　

Утром, когда я проснулся, в комнате уже никого не было. Кровати были кое-как заправлены синими суконными одеялами. Возле той кровати, что у окна, виднелось десятка два окурков.