Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин
— Может, господин гауптман, я и ошибаюсь из-за своей малограмотности, только… — начал Василий Иванович и замолчал.
— Договаривайте…
— Слова соответствующие подбираю. Чтобы повежливее мысль свою выразить.
— Это излишне. Говорите так, как думаете, я пойму.
— Все, кто от любой власти лично для себя что-то выторговывает, все эти мне доверия не внушают. Уловят момент — обязательно продадут своих благодетелей. За большую цену продадут.
— А вы? Разве вы, работая на нас, лично для себя ничего не выторговываете?
— Я, господин гауптман, еще при первой нашей встрече в прошлом году прямо заявил: мечталось мне своими силами…
— Не уклоняйтесь от ответа на мой вопрос.
— Хотите казните, хотите милуйте, а лично я этих бенеэсовцев, если случай удобный подвернется, к самому краешку подводить буду.
— К краешку? К какому краешку? Как вас понимать?
— За краешком-то что? Пропасть, бездна…
— Вы забываете, что они… что мы покровительствуем им.
— Как прикажете, господин гауптман, — развел руками Василий Иванович.
Фон Зигель, будь его воля, так бы цыкнул на всех этих бенеэсовцев, бульбовцев и прочих, что они о власти и думать не смели бы! Но он не имел права ни на мгновение забывать, что сам Геббельс сказал: «…полезно организовать в различных районах марионеточные правительства, чтобы переложить на них ответственность за неприятные и непопулярные мероприятия».
И все же фон Зигель сказал:
— Если случай удобный подвернется…
Эту фразу Шапочник волен был понимать так, как ему заблагорассудится: или как официальное одобрение его позиции в этом вопросе, или как самый обыкновенный повтор. Понравилось фон Зигелю и то, что Шапочник даже не попытался уточнить смысл сказанного, а просто на мгновение склонил голову.
— Вы по-прежнему считаете, что они не вернутся? — спросил фон Зигель после непродолжительной паузы.
Кто «они» — сказано не было. Конечно, можно было бы и попытаться уточнить, кого имел в виду Зигель, но Василий Иванович боялся переиграть и поэтому ответил без промедления:
— Они, как я считаю, уже отрезанный ломоть.
— Почему? Ведь Свитальский казнен? Считаете, что слух об этом не дойдет до них?
— Слух-то дойдет, а вот где они получат гарантию, что их жизням больше ничего не угрожает? Безвинными были, верой и правдой новому порядку служили, а что, извиняюсь, из этого вышло?
— Вы, однако, не побоялись, вы пришли ко мне? И с вами ничего не случилось?
«Пока вроде бы и не случилось», — ответил мысленно, а вслух сказал:
— У меня, как уже докладывал, особая статья.
— Кто есть вам та женщина, которая со вчерашнего дня находится около вас?
А ты считал, что за тобой слежки нет!
Но ответил без промедления, ответил так, как условились с Нюськой:
— Нашинская, из Слепышей, Нюськой зовут.
— Меня имя ее не интересует. Кто она вам?
Василий Иванович изобразил некоторое смущение и ответил, виновато опустив глаза на верхнюю пуговицу мундира фон Зигеля:
— Сами понимаете, господин гауптман, я хоть и в годах… — И сразу же с самой искренней тревогой, на какую только и был способен: — Осмелюсь напомнить, когда вы назначали меня на этот пост, по данному вопросу словом не обмолвились…
Удачно и очень вовремя сыграл Василий Иванович под перепуганного и недалекого мужика. Настолько удачно и вовремя, что фон Зигель окончательно утвердился в своем намерении и заявил без какого-либо перехода:
— Назначаю вас начальником полиции. К работе приступить сегодня.
Василий Иванович в думах готовился к чему-то подобному и все равно растерялся, только и смог вскочить, вытянуться. Фон Зигель, похоже, и не ждал от него большего: он уже отвернулся от Шапочника.
4
Выйдя из комендатуры, Василий Иванович украдкой облегченно вздохнул и на мгновение остановился в раздумье: куда теперь, кому прежде всего поведать о своем новом назначении? Золотарю и всем прочим, над кем минуту назад стал начальником, или Нюське?
Эх, Нюська, Нюська… И за каким чертом тебя принесло сюда?..
Нет, Опанас Шапочник — службист, что для него какая-то бабенка, желающая притулиться под его крылышком?
И он уверенно и без спешки зашагал к тому дому, где размещалась полиция. Еще издали увидел дежурного полицая, беспечно сидевшего на перилах крыльца и от безделья кромсавшего ножом какую-то палку. Непорядок? Да еще какой. Может ли он, Опанас Шапочник, равнодушно пройти мимо такого вопиющего нарушения устава? Ни в жизнь! Поэтому, поднявшись на крыльцо и остановившись рядом с полицейским, он строго спросил:
— Как твоя фамилия?
— Шагай себе, шагай, пока не препятствую, — беззлобно огрызнулся тот.
Только за последнюю неделю Василию Ивановичу выпало пережить такое, что другого человека запросто сломить могло. Его нервы давно требовали разрядки действием. И он, не ожидавший, что окажется способным на такое, размахнулся и со всего плеча заехал полицаю в ухо. Может быть, распалившись, ударил бы еще раз, но тот опрокинулся. Это произошло столь неожиданно, что Василий Иванович даже опешил, когда у его лица вдруг мелькнули ноги полицая. Но машинально отметил, что сапоги были хромовые.
Оказавшись на земле, полицай не торопился встать, чувствовалось, он мучительно думает: стерпеть оплеуху или выстрелить? Пальнуть, конечно, проще простого, только… Да разве без чьего-то приказа простой полицай из каких-то Слепышей осмелится на такое?!
Кто знает, какое решение избрал бы полицейский, но тут Василий Иванович раскричался: дескать, сгною в подвале, дескать, расстреляю, если еще хоть раз обнаружу подобную преступную халатность!
Так орать могло только большое начальство, и полицай вскочил и вытянулся, снизу вверх глядя на беснующегося на крыльце Шапочника, который еще вчера был предметом всеобщих насмешек.
На крик Василия Ивановича выбежали несколько полицаев и Генка — бывший телохранитель Свитальского. Заметив их, Василий Иванович с особой яростью прокричал, что ему, как новому начальнику полиции, просто неохота свое вступление в должность отмечать расстрелом того, кто должен быть ему верной опорой, иначе…
Все поняли, что скрывалось за словом «иначе».
Здорово гневался новый начальник полиции, так здорово, что Генка подбежал к нему на носках, неумело, но старательно козырнул и спросил:
— Прикажете пана Золотаря сюда вытребовать или к вам в кабинет?
Холодно и так, словно только сейчас заметил, глянул Василий Иванович на Генку и мгновенно решил, что эта фраза Генки — заверение в преданности, в готовности служить Опанасу Шапочнику, как недавно служил Свитальскому. Хотя бы потому отталкивать его не стоит, что Генка многое знает и,