Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин
Кому-то все это, возможно, и понравилось бы, а Каргина иной раз до зуда в кулаках подмывало осадить Стригаленка, но пересиливал себя: боялся обидеть парня, глаза у которого были всегда такими доверчивыми, простодушными. Только поэтому и сейчас не вспылил, а сказал как только мог спокойно:
— А если не мы на них, а они на нас навалятся? Превосходящими силами? Во много раз превосходящими? Если так навалятся, что нам отходить придется?.. Главная сила партизанская — быстрый и неожиданный маневр. А где мы возьмем его, этот маневр, здесь сидючи?
Какое-то время на лице Стригаленка читалась лишь растерянность, но уже скоро он согласно закивал и сказал так, будто даже обрадовался:
— Так точно, здесь мы начисто лишены маневра!
Ничего не ответил Каргин, повернулся спиной к Стригаленку и, чуть сутулясь, поспешно зашагал к избе, которую все именовали штабной. Только потому так нарекли, что обычно сюда Каргин вызывал командиров взводов и всех прочих, чтобы дать указания или нагоняй. Сейчас ему хотелось побыть одному, хорошенько обдумать то, что надлежало сказать товарищам. Однако не успел самокрутки выкурить — вошел Юрка. Десять суток он рыскал по окрестным деревням, зарос — борода чуть не до бровей добралась, крепко осунулся. Но больше всего поразили Каргина глаза Юрки. Безразличные они были какие-то. Это у Юрки-то!
И Каргин сказал буднично, будто его нисколько и не волновало, что мог сообщить разведчик:
— Присядь, отдышись.
Еще больше удивило и насторожило то, что Юрка не затараторил в ответ, а послушно опустился — почти упал — на скамью, на тот ее конец, который был ближе к двери. Прижался спиной к темным бревнам и закрыл глаза. Однако Каргин не спешил с вопросами, он знал, что Юрка не из молчальников, что он вот-вот обязательно выскажет все, что так опустошило его душу. И Юрка действительно скоро заговорил, не открывая глаз:
— До самых Выселков дошел. Кажись, все деревни обшарил, кажись, всех, кого можно было, опросил, а Гришкин след не проглядывается.
Так вот почему ты сегодня такой смурной!
Даже нежность шевельнулась в душе Каргина (не забыл Юрка друга, ищет его следы!), но заговорил так, словно мораль прочесть вознамерился:
— Я тебе, когда в разведку отправлял, разве эту задачу ставил? Может, кто постарше меня в должности перехватил тебя в пути и отменил мое приказание?
— Чего цепляешься? Выполнил я твое задание, выполнил!
Ага, наконец-то ты опять становишься самим собой, голубчик!
И Каргин, сразу посуровев, властно потребовал:
— Доложи как положено.
И, подавая пример, встал, опустил руки по швам. Пришлось и Юрке отдираться от лавки.
— Докладываю, — начал он, подавив в себе недовольство тем, что и сейчас Каргин требует от него точного выполнения уставов; будто нельзя в спокойной беседе все высказать. — Дошел, значит, до самых Выселков. По кругу, как вы и приказывали, шел. Личными наблюдениями и путем бесед с народом установлено: фашисты пока особой активности не проявляют, больше по бункерам и гарнизонам отсиживаются… Но чует мое сердце, Иван, что они опять какую-то подлость замышляют!.. И еще — на Выселках в тупике вагон стоит. Букса у него загорелась, вот и отцепили от состава, в тупик сунули. Какой груз в вагоне— того не знаю. Но пять фашистов около него болтаются… Слышь, Иван, у тебя в том чугунке не картошка вареная? Уж больно аппетитный дух оттуда идет.
Каргин молча переставил с шестка на стол чугунок с картошкой, и немедленно Юрка запустил в него руку. Картофелина, которую он ухватил, была горяча, он перекидывал ее с одной ладони на другую и все равно умудрялся чистить быстро и ловко.
Юрка ел с таким азартом, что и Каргин сунул руку в чугунок, машинально отметил, что там осталось всего картофелины четыре, не больше, и взял одну.
Скоро Юрка, пошарив в чугунке и даже заглянув туда, вздохнул не то разочарованно, не то сожалеючи, и попросил:
— Дай, Иван, закурить. Мой самосад надо сперва выжать да для просушки на печке разложить.
Дымили нещадно. Словно хотели доказать друг другу, что вот, мол, у меня какие густые клубы дыма изо рта валят. Порой, когда случалось так, что они одновременно выпускали по едкому облаку табачного дыма, будто туманом кухоньку заволакивало.
— Говоришь, пять фашистов вагон охраняют? — наконец спросил Каргин, дымом выжимая у Юрки слезу.
— Точно, пятеро их. И еще — окна в том вагоне наглухо досками заделаны. А щеколда двери проволокой прикручена… Я ли не старался, но так и не разгадал, какой груз в том вагоне. Только, ручаюсь, есть там что-то!
— Потому и уточняю подробности.
— Хоть убей, больше ничего не знаю, — начал горячиться Юрка. — Если бы со мной хоть маленькая группа была, а то ведь я один разведку вел. Как перс одинешенек!
— Как перст, — поправил его Каргин.
— Чего?
— Перст, а не перс. Перст — палец, значит.
— Слушай, перс ли, перст ли, а тебе не все равно? Ты лучше скажи, один я был или нет? Факт это или не факт?.. Кроме того, объясни мне, почему и перс не мог быть один? Ты-то откуда знаешь, что не было такого исторического случая?
— Не тараторь, думать мешаешь, — повысил голос Каргин.
— Вечно так: сами придирками на спор вызовут, а потом, когда я фактами давить начинаю, цыкают, дескать, замолкни, — проворчал Юрка, но уже тише и значительно спокойнее.
Напасть на Выселки Каргин решил еще в тот момент, как только Юрка сказал, что там в тупике торчит вагон, который охраняют пять фашистов. Наличие охраны убеждало, что груз в том вагоне сто́ящий.
Да и проверить роту в настоящем боевом деле очень хотелось: что ни говорите, а бой лучший экзамен. В этом Каргин был уверен.
А как настоящий бой спланировать, это вопрос для любого командира важнейший. И не просто спланировать, а так, чтобы был полный успех.
Перво-наперво — человек десять выделить под начало Юрки. Они цепью отсекут тупик, где стоит вагон, от самой станции; она, хотя и маленькая, можно сказать, видимость одна, что вокзал имеет, а все же вдруг там немецкие солдаты или полицаи хоронятся? Если так, если сунутся на выручку своим, Юрка их огнем встретит…
И человек десять надо здесь,