Хюррем Хасеки Султан - Зохра

Но он также вспоминал и слова Валиде, предупреждавшей его о влиянии наложниц. Слова Ибрагима, говорившего о важности порядка. И, конечно, слова и страхи Хюррем. Ее ужас за Селима, Баязида, Джихангира. Ее слезы, ее мольбы защитить их.

Он был Падишахом. Его долг перед династией, перед государством, был превыше отцовских чувств. Династия Османов пережила много смут. Кровь текла рекой в борьбе за трон. Закон Фатиха, разрешающий братоубийство ради мира в государстве, еще не был формально принят, но его дух уже витал в воздухе. Сильный, популярный Шехзаде был потенциальным конкурентом – для отца, для братьев.

Рустем Паша ждал. В шатре стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в жаровне. Власть Рустема, его будущее – все зависело от решения Падишаха.

Сулейман поднял голову. Его глаза были красными от бессонницы и внутреннего терзания. Он посмотрел на Рустема, но, казалось, видел что-то другое. Своих сыновей. Свою любимую Хюррем, дрожащую от страха за их жизни. Тень Ибрагима. Лица янычар, скандирующих имя Мустафы.

– Рустем, – произнес он наконец, его голос был хриплым и чужим. – Ты уверен в этих… доказательствах?

– Абсолютно, Падишах мой, – твердо ответил визирь, хотя знал, какова цена этой "уверенности". – Наши источники надежны. Люди Шехзаде Мустафы готовятся. Они ждут лишь сигнала.

Сулейман закрыл глаза. Сердце сжималось от боли, которую он не мог ни выразить, ни разделить. Отец в нем кричал, протестовал, отказывался верить. Но Падишах… Падишах видел угрозу. Угрозу своему правлению. Угрозу будущему империи, за которое он нес ответственность. Угрозу жизни сыновей, рожденных его любимой женщиной

Выбор был не между сыновьями. Выбор был между сыном, который, по всем признакам – хотя и сфабрикованным, представлял угрозу государству, и стабильностью династии, жизнями других наследников, миром в империи. В глазах Падишаха, долг всегда стоял выше личных чувств. И страх, посеянный годами интриг и слухов, оказался сильнее любви.

Он снова открыл глаза. Боль не исчезла, но на лице появилось выражение ледяной решимости. Он принял решение, от которого содрогнутся стены дворца и сердца миллионов. Решение, которое навсегда ляжет на его душу черным пятном.

– Хорошо, Рустем Паша, – тихо сказал Сулейман. Каждое слово давалось ему с трудом. – Я… я верю твоим словам. Опасность реальна.

Он сделал паузу, глубоко вздохнул.

– Шехзаде Мустафа… – имя сына сорвалось с его губ почти со стоном. – Он должен быть остановлен.

Рустем Паша замер. Затем очень медленно, очень почтительно склонил голову еще ниже.

– Как прикажешь, Падишах мой, – прошептал он.

– Отдай необходимые распоряжения, – продолжил Сулейман, его голос становился тверже, принимая властные нотки. – Подготовь… все. Вызовите его в лагерь. Скажите, что я желаю с ним поговорить. Наедине. В моей шатре.

Рустем поднял глаза. В них не было триумфа, лишь мрачное понимание величия момента.

– Будет исполнено, Султан мой

Он поклонился еще раз и вышел из шатра, оставив Сулеймана одного.

Падишах остался сидеть в тишине, глядя в одну точку. Его руки дрожали. Власть требовала ужасных жертв. Он выбрал трон, выбрал династию. И принес в жертву собственного сына. Боль была невыносимой. Он чувствовал, как кусок его сердца отрывается, оставляя кровоточащую рану.

Он думал о Хюррем. О том, как она обрадуется новости, что ее сыновья в безопасности. Но он также знал, что и для нее это будет тяжелым ударом – ведь Мустафа был братом ее детей, пусть и соперником. Он подумал о себе. О бремени, которое легло на его плечи. О том, что он сделал.

Дверь в его шатер оставалась закрытой. Снаружи кипела жизнь военного лагеря. Готовились к походу. А внутри, в золоченой шатре Падишаха, была принята смерть. Смерть Шехзаде Мустафы. Смерть части души самого Сулеймана.

Решение было принято. Судьба старшего наследника была решена. И это решение, вырванное из сердца отца страхом за будущее, под влиянием интриг и донесений, стало одним из самых трагических моментов в истории Османской династии. Путь для сыновей Хюррем был открыт, но цена за это была непомерно высока.

Глава 7: Великая Трагедия. Казнь Шехзаде.

Осень 1553 года. Равнина Эрегли, в Малой Азии. Лагерь османской армии, готовившейся к очередному походу на Персию. Тысячи шатров, запах дыма костров, лязг оружия, приглушенный говор воинов. Но над всем этим висело напряжение, не связанное с предстоящей битвой. Атмосфера в лагере была наэлектризована слухами, интригами и скрытой враждой.

Шехзаде Мустафа, старший сын Падишаха, любимец янычар и народа, прибыл в лагерь своего отца. Его окружение было полно тревоги. До них доходили вести о нашептываниях, доносах, поддельных письмах, якобы свидетельствовавших о его сговоре с персами и желании свергнуть отца. Великий Визирь Рустем Паша, муж Михримах Султан и верный союзник ее матери, Хюррем, был в авангарде тех, кто разжигал подозрения Султана.

Мустафу предупреждали. Его верные люди, его визирь, даже некоторые сторонники в Диване умоляли его быть осторожным, не ходить к отцу без охраны, требовать аудиенции в присутствии свидетелей. Но Мустафа был горд и, возможно, слишком наивен в своей вере в справедливость отца и в свою собственную невиновность. Он не мог поверить, что отец, с которым он проводил долгие часы на охоте, который учил его управлять государством, сможет усомниться в его преданности.

– Он мой отец! – говорил Мустафа своим наставникам. – Разве Падишах не знает сердца своего сына? Разве он поверит клевете рабов больше, чем крови своей крови?

И вот, пришел вызов. Неожиданно. Без предупреждения. Евнух из личных покоев Султана явился к шатру Мустафы с приказом: Падишах желает видеть своего сына. Немедленно. Наедине.

Тревога в шатре Мустафы сгустилась. Его советники снова умоляли.

– Не ходите, Шехзаде! Это ловушка!

– Падишах не может желать вам зла, но его окружение плетет интриги! Рустем Паша…

– Вас ждут без оружия, без охраны!

Мустафа колебался. Он смотрел на лица своих преданных сторонников – на их страх, на их преданность. Он знал, что они говорят правду – опасность реальна. Но отказ явиться по приказу Султана… это само по себе могло быть расценено как бунт. Это только подтвердило бы самые страшные подозрения отца.

Он принял решение. Сделал глубокий вдох.

– Я иду, – сказал он твердо. – Я не предал своего Падишаха. У меня нет причин бояться.

Он снял свой меч, оставил в шатре кинжал. Взял с собой только одного верного слугу – Ильяс-агу. И отправился к