Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– И там шоколад растет на деревьях, – подмигнул аптекарь. – Могу дать тебе в дорогу адреса двух-трех коллег. С душевным приветом от Флюки тебя примут на постой на пару ночей. Да и поесть дадут, аптекари – люди не бедные. Заходи завтра, черкну каждому письмецо, отнесешь от меня. Сэкономлю на почтовых.

– Конечно, – пролепетал Рудольф. – Спасибо вам, мастер Флюкигер!

«За все спасибо», – договорил он про себя, уже перебегая переулок.

Кристоф подметал в пекарне и совком ворошил в печи тлевшие угли. У Симона и Ули рабочий день уже кончился, отец убирал со стола.

– Ты совсем забыл кое-что за три года учения, – проворчал отец.

– Что я забыл? – отозвался сын.

– А ты вспомни свой первый день в пекарне, – улыбка промелькнула на отцовском угловатом, почти квадратном лице, – можешь теперь приготовить слоеное тесто.

– Покажешь мне?

– Когда будет готово твое блюдо?

– В воскресенье утром увидишь.

– Вот в воскресенье после обеда и покажу.

Коронное блюдо Рудольфа скрывало шерстяное покрывало, так чтобы никто пока ни о чем не догадался. Мать беспокоилась. Отец был серьезен, с неизменно угрюмым выражением лица, которое, казалось, оберегало его от любых сюрпризов, и дурных, и добрых. Рудольф снял платок – и вот он во всей красе – цюрихский Гроссмюнстер на холме над рекой, Мюнстерский мост, как настоящий, на плоском блюде с широкой подставкой. Мать всплеснула руками.

– Гляди-ка, Давид, даже лодочка на реке с двумя гребцами, и парочка гуляет перед собором. А у дамы-то зонтик раскрытый в руке. Подумать только!

Отец кивнул и пристально проверил все до мелочей.

– Осторожно! – крикнула мать, когда Шпрюнгли-старший решил проверить, прочно ли держится один из лодочников.

– Коронное блюдо в центре стола должно быть крепким, – возразил отец, – мало ли что придется выдержать.

– Ты погляди, какая красота! – Мать пыталась вытянуть из отца хоть какую-нибудь похвалу для сына.

Давид Шпрюнгли кивнул. Ладно, и на том спасибо. И отправился на мессу в церковь. Походя, неуклюже хлопнул сына по плечу:

– Молодец.

И все. Не обругал, уже хорошо.

После мессы творение Рудольфа установили в витрину кондитерской – пусть все дивятся.

После обеда отец и сын спустились в пекарню. Давид Шпрюнгли еще с вечера опустил в воду охладитель со сливочным маслом, чтобы масло не растаяло. Отвешивая муку и посыпая ею стол, отец объявил сыну:

– Можешь оставаться тут и после учения. С хозяйкой я обговорил.

Он бросил щепотку соли в воду и велел сыну размешать, пока ни растворится. Взял кусок масла из охладителя, взвесил и добавил в миску с мукой. И стал замешивать ложкой.

– Младший Фогель не желает слышать о кондитерской, от него никакого толку, – продолжал отец, – хворает парень, сил у него нет. Фрау Фогель сама так говорит. Ты нам тут очень пригодишься. Насчет жалованья хозяйка сговорчивая.

Рудольф отложил вилку.

– Но я не хочу оставаться, – выговорил он.

– Почему? – Отец не поднял головы от работы.

На лбу у него блестели капли пота.

– Хочу учиться дальше, – отозвался сын.

– На что тебе? Чего тебе не хватает? Теперь ты и слоеное тесто делать умеешь.

– Шоколад.

– Что? – Давид Шпрюнгли взглянул на сына, будто перед ним стоял незнакомый человек.

– Хочу научиться готовить шоколад.

– Зачем? – Отец кивнул на стакан. – Воды добавь и размешай как следует, только не взбивай.

Он протянул сыну миску с тестом и ложку.

– Ну так зачем?

– Я всегда хотел научиться. С детства.

Отец недовольно засопел, достал еще масла и разрезал вдоль посередине.

– Ты разве никогда ни о чем не мечтал? – спросил Рудольф.

По лицу отца было видно, что вопрос ему в тягость. Давид нахмурил лоб, но сын не отставал.

– У каждого человека есть мечта. У тебя разве никогда не было?

Отец уложил два куска масла рядом и немного надавил на них посередине.

– В детстве мечтал, – через силу отвечал кондитер.

– О чем же?

– Да все просто: хотел стать хоть кем-нибудь.

– Кем стать? Кем-то определенным?

– Нет, – отец покачал головой, – я был никто, а хотел однажды в жизни стать кем-то.

– И стал? – Рудольф все никак не мог уразуметь, о чем толкует отец.

– Стал. Я теперь не пустое место. У меня жена, двое сыновей, приличный доход. Люди на улице мне кланяются. Я мастер, у меня ремесло в руках.

– А теперь, – спросил Рудольф, – ты всего добился или мечта еще осталась?

Отец смял пальцами тесто, которое сын все еще перемешивал ложкой.

– А теперь ложку прочь и меси руками. – Давид шлепнул сгусток теста на деревянную доску, посыпанную мукой, распластал, растянул в четыре стороны и раскатал скалкой, так что тесто приняло форму швейцарского креста. Затем он положил в середину два куска масла, завернул четыре конца внутрь и свернул тесто, как упаковывают посылку.

– Всегда хотел стать гражданином города Цюрих, – признался Давид.

– А почему не стал? – поинтересовался Рудольф.

– Потому что я не родился в Цюрихе, я пришел сюда в юности. Из Андельфингена, кантон Цюрих.

Рудольф припомнил: как-то в детстве побывал он с родителями в этом местечке. Там замок есть и мост, все, больше ничего не помнил. О семье отца – никаких воспоминаний вовсе. Ни бабушки, ни деда, ни теток или дядьев.

– Это там ты был никем?

Отец кивнул:

– Даже меньше, чем никем. – Он несколько раз шлепнул по тесту скалкой. Вдоль и поперек. Рудольф подумал было, отец решил с тестом совсем расправиться.

– Это чтобы масло разошлось, – объяснил Давид.

И снова раскатал тесто, несколько раз перекинул его с краев в середину и уложил, наконец, в три слоя.

– Это называется двойной оборот для слоеного теста, – объяснил кондитер, завернул тесто во влажную ткань и положил в холодную кладовую, где хранилось масло, на каменный пол, – пусть отлежится.

Отец вытер руки фартуком.

– А что случилось в Андельфингене? – спросил Рудольф. – Ты мне никогда не рассказывал. И мама не рассказывала.

Давид Шпрюнгли снял передник.

– Пойдем пройдемся. Есть минутка или тебя подружка ждет?

Шутить отец не привык и криво улыбнулся.

Рудольф повесил свой передник на крючок.

Чуднó как-то было теперь шагать рядом с отцом, Рудольф его даже уже немного перерос. Он унаследовал крупную голову отца, но не черные волосы, не мясистый затылок и не сутулые плечи.

Прогулка с отцом просто так без цели по переулкам Нидердорфа – это, конечно, что-то особенное. Было ли когда такое прежде – и не припомнить. Отец шел, опустив голову, лишь иногда поднимал взгляд на дома, на магазины, на полоску неба между крышами. На Оленьей площади, как по команде,