Синклер Льюис - Том 5. Энн Виккерс
Где-то в глубине ее сознания робко шевельнулась мысль: «Если бы только он поменьше паясничал…»
Мистер Дж. Рассел Сполдинг, он же Игнац и просто Рассел, сотрудник Института организованной благотворительности, фигура весьма популярная в прогрессивно настроенных кругах Нью-Йорка, был весьма компетентен в своей области: он прочел все положенные социологические труды, умел не хуже любого управляющего страховой конторой допекать сидевших на грошовом жалованье институтских стенографисток (один из необходимейших навыков для тех, чья работа связана с благотворительностью) и в течение десяти секунд мог с точностью установить, действительно ли хочет работать человек, обратившийся в ИНОБЛ за помощью. (Просители же, уподобляясь в этом отношении рыбакам, плотникам, врачам, писателям и авиаторам, по большей части такого желания не испытывали.) Но при всех своих талантах руководителя, в неофициальной обстановке Рассел напоминал Энн большого, добродушного деревенского пса, который с радостным визгом встречает хозяина и, припав лохматым брюхом к земле, нетерпеливо стучит хвостом в предвкушении прогулки…
К моменту его прихода Энн успела сменить костюм на первое попавшее под руку платье, а также умыться и прополоскать горло — и встретила его уверенная, что сумела скрыть свое душевное состояние, как и подобает Великой женщине, привыкшей во всеоружии хладнокровия являться перед любопытной толпой. Он ворвался в прихожую с радостным воплем:
— У меня идея! Китайский ресторан, невиданные яства: цыплята под ананасным соусом, омлет фу-ян… Энн, что такое? Что стряслось?
— Где стряслось?
— Да у вас же! Какие-нибудь неприятности? Испытанная жилетка дядюшки Рассела к вашим услугам!
Он занял собой всю комнату. Он был такой большой — намного выше и шире Линдсея Этвелла: грудь колесом, не чета интеллигентской сухопарости Линдсея, буйная черная шевелюра. Ей захотелось припасть головой к его плечу и тихо завыть. Но пришлось ответить бодрым голосом:
— Нет, что вы, никаких неприятностей. То есть обычные неурядицы на работе. Но я не хочу о них думать. А если я немножко похожа на истомленное привидение, так это потому, что умираю с голоду. Поедем скорее ужинать!
Он сочувственно положил свои большие, пухловатые руки ей на плечи, по-братски чмокнул ее в лоб и прогудел:
— Не хочу лезть в ваши личные дела, уважаемый доктор, но если потребуется моя помощь — скажите только слово. Хорошо, оставим эту тему. Но китайское меню на сегодня отменяется. Я знаю, что вам нужно! Есть тут неподалеку одно итальянское заведеньице, где никто не узнает даже таких великих вождей общественного мнения, как мы с вами, — а кьянти там вполне приличное. Поехали!
За ужином он почти не паясничал. И не изображал на лице сочувствия. Говорил он на профессиональные темы — единственный вид беседы, доставляющий людям удовольствие, за вычетом непристойных анекдотов и разговоров о любви, которые в известной степени тоже можно рассматривать как профессиональные. Он моментально втянул ее в спор о евгенике, об общеобразовательных колледжах для рабочих, об ограничении рабочего дня для женщин и реорганизации текстильной промышленности. Будь здесь Линдсей, он произнес бы утонченно-язвительный монолог о театре или Грувиле, и Энн наслаждалась бы его изысканным остроумием; но в компании Рассела она забылась, увлеклась и в пылу воинственного спора уже наполовину излечилась.
Проводив ее домой, Рассел весело объявил:
— Слушайте. Если в то воскресенье вы никуда не поедете со своим красавчиком Этвеллом, почему бы нам не вытащить Мальвину Уормсер и Билла Кофлина и не закатиться всем вместе в Уэстчестер? Устроим пикник! Как вы на это смотрите?
— Я позвоню Мальвине и дам вам знать. Большое спасибо, Рассел.
Он наклонился с явным намерением ее поцеловать, но целовать не стал и отбыл, предоставив ей рыдать в подушку. Однако рыдать почему-то расхотелось. Недавнее горе отошло в глубь веков, а Линдсей казался персонажем полузабытого романа.
Но, услышав имя Мальвины Уормсер, Энн вдруг потянулась к этому неиссякаемому источнику жизненных сил. Перед Мальвиной она могла и поплакать. Ведь выплакаться все-таки было нужно.
Четверть двенадцатого — время еще не позднее. Она сняла телефонную трубку и через полчаса уже сидела перед камином напротив своей старинной приятельницы, курила и говорила с проникновенной серьезностью:
— Мальвина, моя игра проиграна. Я хотела — и думала, что мне это удается, — совместить несовместимое: быть улучшенным вариантом школьной директрисы и остаться нормальной женщиной. Не тут-то было! Сегодня Линдсей дал мне полную отставку. Я пришла не за тем, чтобы ты меня утешала, — просто я хочу в твоем присутствии официально констатировать печальный факт: очевидно, есть во мне что-то такое, из-за чего ни один стоящий мужчина не может меня полюбить.
— Ты говоришь глупости, Энн. И в тебе, и во мне, и во всех незаурядных женщинах (ведь мы же на самом деле незаурядные — или я ошибаюсь?) действительно есть что-то, что внушает страх, но кому? Мужчинам, которые немногого стоят, которые опасаются, как бы их не затмили. Даже если это люди честолюбивые, люди
• выше среднего уровня, — все равно они не рискнут выдерживать сравнение с теми, кто еще выше. Вот и выходит, что на нашу долю остаются только мужчины или совсем незначительные — такие, чье мелкое тщеславие щекочет союз со знаменитостью, — или уж такие большие и настоящие, что им никакие сравнения не страшны. И дело вовсе не в женской привлекательности.
Ведь у нас с тобой есть и темперамент и обаяние. Нет Энн, выкинь из головы эту идею насчет обреченности выдающихся женщин. У мужчин судьба ничуть не легче. Умнейший, талантливейший человек женится на посредственности, и супруга, едва успев преодолеть благоговейный страх перед его славой, начинает из кожи вон лезть и доказывать миру, что она ничем не хуже его, — и делают из этого цель своей жизни, покуда он наконец ее не бросит. Она с ума сходит от того, что все люди видят в ней только жену знаменитого человека. И старается внушить ему, что он перед ней виноват.
Возьмем просто двух друзей — любых «А» и «Б», которые вступили в жизнь на равных условиях. «А» добился успеха, а «Б» нет. И если «Б» это стерпит, не постарается унизить своего удачливого друга, не станет припоминать ему былые промахи и неудачи, значит, он человек удивительно благородный, какие встречаются редко.
Что говорить, Энн, это старо, как мир. Вспомним историю Аристида Справедливого.[144] Стадо всегда ненавидит незаурядных людей. Истинно говорю тебе: больше будет ликования, если один праведник будет отдан на поношение толпе, чем если девяносто девять возвысятся, чтобы служить примером человечеству.
Только в результате небывалого счастливого стечения обстоятельств могут встретиться одинаково незаурядные мужчина и женщина, которые не станут подсчитывать, кто из них выше и на сколько… И даже если они встретятся, непременно окажется, что один из них уже связан узами брака с каким-нибудь чванным ничтожеством, и пожениться они не могут, — но, слава богу, пока еще не принята поправка к конституции, которая отменила бы священный древний обычай любви вне брака. Всю свою долгую жизнь я вмешивалась в самую интимную сторону человеческих отношений, — так вот, я не назову и шести счастливых супружеских пар, где и муж и жена были бы в равной степени незаурядными людьми. Но твое женское обаяние, деточка, тут ни при чем.
Забавно, честное слово! Будь женщина хороша, как Диана, будь она более талантливым физиком, чем Резерфорд,[145] будь она президентом Соединенных Штатов, чемпионкой мира по теннису, знатоком семнадцати языков, изумительной балериной и обладай она к тому же безупречно функционирующим надпочечником — все равно, если при этом ни один мужчина не кидал на нее умильных взглядов, она будет смотреть снизу вверх на любую развязную хористочку… И боюсь, что так оно и будет во веки веков, аминь. Проклятье!
Когда Энн наконец распрощалась, отчаяние успело смениться усталостью и опустошенностью, а место Великой женщины заняла женщина совсем маленькая…
Пикник прошел очень мило. В течение трех последующих недель Рассел был все так же добродушно внимателен и, к счастью, не задавал вопросов. Линдсею Энн звонить не стала. Один раз он позвонил сам и осторожно начал, что хотел бы пригласить ее и Маргарет… Но Энн вежливым, почти спокойным тоном отклонила приглашение.
Как-то вечером она сидела дома одна, углубившись в брошюру «122 экономных способа приготовления риса» (штудирование такого рода литературы было одной из самых тяжелых ее обязанностей), и что-то напевала себе под нос. В дверь постучали; она рассеянно откликнулась: «Войдите».
Удивленная тишиной, она подняла голову: на пороге, молча глядя на нее, стоял Линдсей Этвелл. Он снял шляпу; руки его дрожали. Весь он как-то неуловимо постарел и опустился. Правда, воротничок был в порядке, но галстук, всегда безукоризненный, чуть съехал набок, а волосы утратили обычный лоск. У него был вид безнадежного больного. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Энн не поднялась ему навстречу. Она едва помнила, кто этот человек.