Иван Кратт - Остров Баранова

— Это репка... Они ест звено соединяющ три царства природ: минералов, растений и животные... Кожух оной репк ест составленный из известковая материя и принадлежит первый род. Иглы на поверхность кожух ест растений. Внутренность суть животный... Природа подобный произведения дарит бедный страны, уровнять своя щедрот...

«Тунеядцы!» — неожиданно зло подумал Павел, сворачивая за выступ скалы, чтобы не встретить «доктора естественной история» и прыгающего архимандрита. До сих пор и Ананий и Круль казались ему нужными, полезными людьми, но сейчас Павел на все смотрел другими глазами, и впервые почувствовал, что Баранов здесь одинок и один молча несет свое тяжелое бремя.

Весь день шел дождь, только к вечеру немного прояснилось, показалась плоская вершина горы Эчком. Дождь утих, за бухтой, в проливе, медленно передвигались пловучие льдины. Оторванный ветром с глетчеров Доброй Погоды лед плавал здесь круглый год.

Зрелище плавающих льдов напомнило о близкой зиме. Еще об одной зиме на этом чортовом камне! Лещинский раздраженно встряхнул плащ, откинул капюшон. Лицо его выглядело бледным, припухшим. Надвинув картуз, бывший помощник правителя зашагал к дому, обходя наполненные водой трещины в сливняке, мокрые бревна, вынесенные алеутами на плечах из леса, стружки и камни. Форт продолжал строиться. Ненастье не останавливало работ.

Лещинский жил наверху, в просторной горнице с массивными кипарисными балками, двумя окнами, выходившими на внутренний двор и залив. Кривая лиственница достигала верхними сучьями подоконника, в непогоду скрипела угрюмо и тоскливо. Лещинский приказал Луке срезать ветки, но Серафима молча приняла лестницу, убрала пилу. Лука часа два просидел на дереве, пока вернувшийся хозяин не открыл ему окна. По отсыревшему, скользкому отводу Лука боялся спуститься.

Поднявшись по ступенькам крутой лестницы, Лещинский остановился, прислушался. Внизу было тихо — Серафима ушла в казарму, за дверью горницы — тоже ни одного звука. Лишь из караульни, помещавшейся внизу, глухо доносилась тягучая нескладная песня обходного.

— Не явились! — пробормотал Лещинский. Раздражение его еще больше усилилось. Он торопливо открыл дверь и сразу же облегченно вздохнул. Наплавков и тугощекий Попов сидели в горнице и, как видно, уже давно. Гарпунщик задумчиво мешал угли в небольшом очаге. Попов, слюнявя пальцы, перелистывал календарь, найденный на столе, разглядывал картинки. Они молчали, словно встретились здесь впервые. Так было условлено на случай, если бы в комнату заглянул кто-нибудь из посторонних.

При входе Лещинского Попов шумно вздохнул, откинул книжку, распрямил крепкие литые плечи.

— Долгой-то гулял, барин! — заявил он недовольно.— Месяц солнца не дожидается.

Наплавков не сказал ни слова.

Лещинский тоже промолчал, повесил на рогалину картуз и плащ, пригладил волосы, закрыл на щеколду дверь. Дурное настроение его прошло. Приближалось давно задуманное и решительное: плод созревал, нужно его умело снять!

Припомнилось четверостишие, подкинутое ему приятелями еще там, в Санкт-Петербурге:

Под эпиграммой был нарисован он, Лещинский, с умильной рожей, стоявший на четвереньках возле огромного ботфорта... «Пусть так! Смеются над поверженными, перед достигшими — сгибаются».

Лещинский протянул руки к огню, снова вернулся к двери, выглянул на лестницу.

— Науками и ремеслами занимаются любезный правитель наш с преемником, — сказал он невинно.

Наплавков перестал шевелить угли, внимательно, словно изучая, посмотрел на хозяина. Не было веры в Лещинского, в крепость его случайного компаньонства. Разные у них помыслы. Однако выбирать не из чего. Лещинский ближе их всех к Баранову и уже знает достаточно для того, чтобы заковать их в кандалы. Но изменять он теперь не станет. В этом Наплавков был уверен. Слишком долго он присматривался к отставному помощнику правителя, догадывался о его честолюбивых планах, зависти и озлоблении. Другого такого случая Лещинскому не представится и он сам это понимает. А им в конце концов все равно.

Наплавков бросил щепку, которой разгребал золу. Прежнее уверенное, немного насмешливое выражение снова появилось на его лице.

— Начнем и мы, — заявил он, вставая. — Время золотое. Зря раскошеливаться не годится.

Хромая, Наплавков подошел к столу, вытащил из внутреннего кармана небольшую книжечку, достал оттуда лист бумаги, исписанный крупным неровным почерком.

— Для начала, — сказал он нарочно грубовато и строго, — потребно нам определить, кто распоряжать и командовать будет во всех действиях, направлять и принимать меры всяческие и особые... Промышленные прошедшим разом на манер казачьего круга зачинать мыслили, почтенным именем войска Донского велели сыскать хорунжего. До сбора всех промысловых...

Он остановился, глянул на бумажку, помедлил немного.

— Половины людей нету. Зверя бьют по островам... Что ж, изберем пока хорунжего. Называй, кого?

Попов и Лещинский молчали. Попов что-то тяжело соображал, скреб щеку, Лещинский сидел с опущенными глазами и казался усталым и равнодушным. Однако, внимательно вглядевшись, можно было заметить, как жадно трепетали его веки.

— Вас тут двое, — сказал он словно после раздумья. — Тебя, Василий Иванович, а то и Попова...

С трудом скрывал он свою радость. Наконец-то гарпунщик начинает действовать!

Наплавков быстро и проницательно глянул на Лещинского. Тот вдруг поднялся, подошел к двери, будто хотел проверить, не подслушивает ли кто, затем спокойно вернулся на место.

Наступило непродолжительное молчание. А потом Наплавков решительно хлопнул по столу книжкой.

— Ну, будь по-твоему, — сказал он Лещинскому. — Попова определим хорунжим. У меня ноги хворые, не угонюсь за всеми. Попов помоложе и поудалей будет.

Он усмехнулся, подошел к все еще молчавшему Попову, крепко и ласково стиснул его плечи.

— Бери, Иван, управляйся! А мы вот с ним пособлять станем. Дело трудное, да совесть у нас чиста...

Попов хотел ответить, но к нему уже приблизился и Лещинский, и тоже усердно пожимал руку. Лещинский не рассчитывал на такой конец, меньше всего думал о Попове как руководителе бунта. Он по-своему понял поступок Наплавкова. «В атаманы метит, — подумал он с завистью и восхищением. — Так, пожалуй, даже лучше». Прямолинейный и крутой зверолов скорее покончит с самим правителем и с барановскими сторонниками. Еще прошлый раз, в развалинах старой крепости Лещинскому понравился нескладно выраженный, но простой и решительный план Попова: «Пополудни ударим... Когда все на работах... А в воротах пушку поставить. Кто с нами, того принимать, кто против — того предавать смерти. Иных вязать...»