Станислав Олефир - Встречи в Колымской тайге

29 октября

Не беда, что до базы добрались в два часа ночи, уставшие, голодные. Если не считать оставленной на Витре лисы, за вчерашний день мы добыли восемь белок, горностая, две куропатки и рябчика. В найденном Лёней леске насчитали около сорока беличьих гнезд. Удивительно, но никаких следов соболиного разбоя.

Горностая поймали прямо на «Дриаде». Лёня поставил капкан, даже без маскировки, приморозил к тарелочке хариусовую головку. Это его первая настоящая добыча.

Поднялись во второй половине дня. Лёня съел две миски чабанских галушек и полез досыпать. Я оделся и ушел на Лебединый.

В первом же капкане, у мостика, маленький горностай. В следующем остатки крупной рыжей мыши. Ее съел соболь. Капканы на холмах забиты снегом. Раскапываю их и настораживаю. Коттеджи все-таки лучше. Вот один из них. Вижу издали, что капкан на входе сработал. Кажется, впустую. Нет! Он поймал тонкого и длинного горностая.

Осталось проверить две давилки, три шалашика и «берлогу».

Сегодня вдоль Лебединого гулял соболь. Наверное, тот, чьи следы видели на первом снегу. Он тогда учился ходить двоеточием и постоянно сбивался. Теперь научился. Цепочка оставленных им отпечатков тянет прямо к давилке. Я убыстряю шаг. Вижу спущенную давилку и черный комок на верхнем бревне. На комке пушистая шапка снега. Соболь! Первый в этом сезоне!

В моих руках крупный темно-коричневый самец со светлой мордой и широкими лапами. Он невообразимо красив. Стоило мокнуть на Ульбуке, стоило брести по наледям, стоило не спать ночами и гнуться под тяжелыми рюкзаками, чтобы заполучить этого сказочно-дремучего зверя.

Лёня босиком появляется на пороге, видит в моих руках добычу и бежит навстречу. Он вертит соболя во все стороны, танцует с ним, выбивая на снегу голыми пятками чечетку.

Соболь! Это наше достояние и наша гордость. Соболиными мехами в далекие века платили жалование, взималась пошлина.

Сотни тысяч драгоценных шкурок уплывали за кордон, новые и новые армии охотников отправлялись в самые глухие дебри. И случилось казавшееся невероятным. Распространенный когда-то по всей России соболь начал катастрофически исчезать.

В начале двадцатого века шкурка соболя стоила двести, четыреста и даже шестьсот рублей. Хорошее охотничье ружье — пятнадцать рублей. Вся амуниция — двадцать пять. Один соболек приносил значительно больше дохода, чем среднее крестьянское хозяйство за целый год. И, естественно, многие крестьяне бросали плуг и уходили в тайгу в поисках фартового зверя.

До сих пор волнует весь мир участь диких быков-туров, последний представитель которых погиб в 1627 году; американского странствующего голубя, исчислявшегося чуть ли не миллиардами пар и полностью уничтоженного человеком к началу двадцатого века; стеллеровой коровы, истребленной промышленниками к тому же времени.

Но с соболем этого не случилось. Уже в 1919 году В. И. Ленин подписал декрет об охоте. Именно с этого декрета, установившего принципиально новые положения об использовании охотничьих ресурсов, и началось возрождение соболя. И то, что в Магаданской области мы можем без ущерба отлавливать более трех тысяч ценных зверьков, — не доказательство ли правильности системы мероприятий, проведенных в наше время…

Проснулся я словно от толчка. Лежу и думаю: «Что же это случилось? Ведь я шел по следу молодого соболя, а в давилке оказался матерый. Да и двоеточки были свежими, а на пойманном лежала целая гора снега. Как же не сообразил заглянуть в «берлогу»? Начал было будить Лёню, но передумал. Через четверть часа иду по вчерашней лыжне. Ружья не взял. Фонарик, нож, спички — вот и все. Впереди по лыжне бежит мышь. Я сначала обрадовался, а теперь злюсь. Не хочется ее давить, а плестись за мышью тоже мало удовольствия. Она скачет быстро, но так же быстро устает и присаживается отдыхать. Нет на эту полуночницу филина.

В тайге тишина. Небо чистое, звездное. Сейчас новолуние, и луна еще не скоро начнет нам служить. Почему это считают, что луна помогает одним поэтам? Мы всю свою работу согласовываем с ее графиком.

В луче фонарика свежеобтесанное дерево. Это давилка. Я ее вчера даже не насторожил. Прохожу еще немного и освещаю огромный корень-звезду. Наклоняюсь, направляю лучик прямо в «берлогу», и навстречу мне, звякнув капканом, шипит небольшой, но ужасно злой и шустрый соболек…

Идем берегом Лакланды. Справа скала, слева узкая, заросшая редкими тальниковыми хворостинками коса. Сначала в одном направлении с нами шли следы двух горностаев, затем к ним прибавился третий и четвертый. Прямо по скале два небольших горностайчика к реке спустились и направились тем же курсом. Мы, конечно, заинтересовались, куда это они. Оказывается, чуть дальше отходит от скалы небольшой гребень. Весь он зарос молодыми топольками и кустами пушицы. Пушица буйная, высокая, что твой камыш. Следы ведут к канавке, которая метрах в двадцати тянется параллельно гребешку. Канавка какая-то необычная. В глубину сантиметров восемь, в ширину примерно столько же и метров десять в длину.

Мы встали, во все глаза глядим. Кто же мог такую канавку прорезать? Гладкая, аккуратная, как линейка. Вокруг горностаевы следы, норки вырыты. Бойкое место, каких немало можно найти в богатой мышами долине. Но здесь, на самом берегу Лакланды, мышиное засилье исключается. Лёня обследовал заросли пушицы и зовет меня.

В снегу торчат букетики птичьих перышек. Вдоль бугорка мы насчитали их семь. Из погибших птиц две синички, остальные чечетки. Лёня уже начал фантазировать, что эти птицы слетаются в одно место, почувствовав гибель. И тут же другая теория готова: может, они наелись каких-нибудь ядовитых семян?

Все это вздор. Конечно, между канавкой и птичьим кладбищем есть какая-то взаимосвязь. Но какая?

И вот возле нас тенькнула маленькая сероголовая синичка — гаичка и опустилась на колосок пушицы. Колосок наклонился, но до снега не достал. Это синичку не устроило, и она перелетела на другое растение. Следующий колосок лег прямо на снег. Синичка распустила крылья, поджала хвостик и низко наклонила голову. Над нею образовался уютный шалашик. Ни мороз, ни ветер не достают. Сидит такой пушистый комочек и выбирает семена. Нас совершенно не боится. Лёня шаг к ней сделал и чуть шапкой не накрыл.

И тут же я стал догадываться.

— Лёня, а ну-ка погляди, есть ли в стенках канавки какие-нибудь норы?

— Есть. Три. Нет, четыре.

Так вот почему горностаи сюда зачастили. Из этой канавки под снегом подныривают под самых птичек.

Второе наше сегодняшнее открытие касается лиственниц. Пока я жил на Украине, о лиственнице ничего толком не слышал. А когда приехал на Колыму, понял: более красивого и неприхотливого дерева нет. Оказывается, у лиственниц есть и другое название — северный дуб. На Карельском перешейке до наших времен сохранилась редкостная по красоте и богатству Линдуловская лиственничная роща, посаженная по указу Петра Первого.