Никто не узнает - Юлия Амусина
— Все, кроме меня! — отрезаю раздраженно. — И моей мамы. Почему-то никто не думал о ней, когда она еще была жива, не думает и теперь… когда ее не стало.
Марк держит небольшую паузу.
— Ты думаешь, она сама это сделала? — наконец, спрашивает он, поднимая взгляд от своих сцепленных замком ладоней.
— Я не знаю, — качаю головой. — Возможно. В последнее время она пила какие-то таблетки, а я почему-то считала это нормой и даже не обращала внимания на то, как она меняется после них. Скорее всего, это были антидепрессанты или что-то в этом роде. Я тогда не интересовалась этим, считала, что она пьет витамины. Да все вокруг пьют эти чертовы витамины! А потом, когда ее вытащили из реки… Я не знаю! — резко поднимаюсь с места. — Не знаю, Марк. Я думаю, что если она знала о фокусах отца, то вполне могла… или не могла. Ведь у нее была я, она любила меня и… мне хочется верить, ни за что бы не бросила. Ведь был другой выход, мы могли бы уйти от отца вместе с ней. Но, опять же, эти таблетки, они могли действовать на нее так, что она просто не думала о последствиях…
На глаза наворачиваются слезы, сердито смахиваю их, но это не помогает.
— Тебе стоит еще раз поговорить с моей матерью, — говорит Марк за моей спиной, и я сердито поджимаю губы, чтобы не сорваться на него. — Сейчас ты думаешь, что именно она виновата в гибели твоей мамы, но это не так. Я кое-что знаю о том, что случилось. Это был несчастный случай или… — он благоразумно опускает слово «самоубийство». — В любом случае, моя мать не имеет к этому никакого отношения. Ты должна понять это.
— Я никому ничего не должна! — бросаю в раздражении.
— Даже если Ксения что-то знала об отношениях между матерью и твоим отцом…
— Заткнись, Марк, — не выдерживаю, оборачиваясь к нему. — Я не хочу думать об этом. Не хочу даже представлять, что она переживала, если действительно что-то знала. Она очень любила отца, и его предательство было бы для нее сильным ударом. Что косвенно подтверждают эти таблетки — прежде она никогда их не принимала, а потом… Скорее всего, без них она не могла справиться.
— Тебе нужно поговорить с отцом и моей матерью. Ты не сможешь держать это в себе.
— Хватит, Марк. Не делай вид, будто тебе не все равно.
— Почему ты думаешь, что это притворство?
— Потому что я не первый день тебя знаю. И твою мамашу. Помнишь замечательную поговорку про яблоню и яблоки?
— Послушай, малыш, — он подходит ко мне и берет за руку. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я буду долго это терпеть. Я ни слова не сказал тебе о том, что считаю Ксению неуравновешенной истеричкой, а ты продолжаешь очернять мою мать.
— Ты забываешь о главном — я лично знаю твою мать, а вот ты мою только по россказням своей… — я осекаюсь, поймав новую догадку. — Стоп. Стоп, Марк! Ты должен был ее знать.
— Допустим, — хмурится он, недовольный моим вопросом.
— Нет, никаких допустим. Ты знал мою маму?
— Я видел ее. Причем тут это, Нель?
— И ты знал, что твоя мать вертится с моим отцом, но…
— Это бессмысленный треп. Все давно прошло. Давай лучше сосредоточимся на твоем шантажисте.
— К чертям шантажиста!
— Серьезно? Ты больше не боишься?
— Как меня все достало… — разворачиваюсь и ухожу, не могу больше оставаться с ним один на один и вытягивать из него крупицы информации, не зная заранее, правду ли он мне говорит. В конце концов, он сын Татьяны, следовательно, такой же, как его мамаша. Я не могу ему доверять.
* * *
Он остается в гостиной, а я ухожу в комнату, где, хлопнув дверью, ложусь на постель и какое-то время буравлю глазами вход, ожидая, когда на пороге появится Марк. Я хочу и одновременно не хочу этого, с одной стороны мне не о чем с ним разговаривать, но с другой его присутствие в моей квартире толкает на самые пагубные мысли, а тот поцелуй все еще живо запечатлен в памяти, я даже ощущаю на губах его вкус. Какого черта он принимается учить меня уму-разуму и надоедать разговорами о своей мамаше, когда можно найти кучу занятий поинтереснее?.. И вместе с тем сразу же вспыхивают мысли о Филе, и в груди становится больно, потому что я так и не могу определиться с тем, что должна делать, и мне стыдно за то, что я вытворяю, за недопустимые мысли о Марке и за то, что я до безумия его хочу. Даже сейчас, когда в душе полный раздрай, а проблем столько, что можно зарыться с них с головой. Фил сделал мне предложение, а я думаю о том, что Марк мог бы сделать со мной прямо сейчас. И потом… и снова, снова, снова…
Но когда он приближается к двери по ту сторону, я закрываю глаза, делая вид, что задремала, и не вижу — только слышу — как он подходит к постели и садится рядом со мной. Его ладонь ложится на мое бедро, поглаживает осторожно, ведя немного выше, и я больше не могу скрывать трепетной дрожи от его близости, распахиваю глаза и встречаюсь с ним взглядами. Желание в его глазах опьяняет, бьет по мне наотмашь, скручивается внизу моего живота, мешает адекватно мыслить. Кладу пальцы поверх его ладони.
— Давай заключим перемирие, — негромко говорит мне он, и я киваю, завороженная, не отрываясь от его гипнотизирующих глаз, понимая, что могу простить ему что угодно, любые слова, сказанные намеренно или в запале, лишь бы он оставался рядом… со мной.
Марк наклоняется ко мне, обхватывает мое лицо пальцами, трогает губы, приоткрывая их, и целует, скользит языком по моему языку. Неосознанно тянусь к нему навстречу. Пока он со мной, почему-то отступает страх, и мне плевать, что там будет с нами дальше. Есть только здесь и сейчас, его губы на моих губах, руки, скользящие по разгоряченной коже, так волнующе и очень приятно…
— Ты знаешь, что тебя трудно вытерпеть? — шепчет он мне и снова целует.