Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– Жена, не встревай.

– Не пойдут, и все тут! Не хватало еще в дом к сыну такую напасть притащить! – топнула старушка и с неприязнью отошла подальше от Яруна.

Повисло тягостное молчание. Деян не выдержал первым.

– Ты не обижайся… и на бабку мою не злись… сам видишь, дело такое…

– Я все понимаю и не останусь, – кивнул Ярун.

– Ну ты хоть… вспоминай нас иногда. И прости, ежели обидели чем.

– Да какие обиды? Вы нас спасли, обогрели, научили…

– Эх, тебе годами еще ремесло осваивать и осваивать. Ты бортничество-то не забрасывай – азы изучил, дальше сам можешь мед добывать. В котомке, с которой ты сегодня бродил, еще с лета лежат крынка меда, плошка для окуривания и нож с веревкой – на первое время хватит. Забирай все с собой.

– Спасибо, – шмыгнул носом Ярун и порывисто одной рукой обнял старика. Стожар высунулся из тулупа, как котенок, и тоже уткнулся носом в седую бороду.

– Да ну, брось сырость разводить. В пути остерегайтесь! Все, хватит, коль решил идти – уходи, не прощаясь, – растроганный Деян осторожно выпутался и отвернулся, чтобы не видеть удаляющиеся спины. Он присел на пень и сгорбился, будто сразу состарившись еще сильнее. Доброслава, успевшая немного остыть, подошла к мужу и со вздохом положила руку ему на плечо.

– Скучать, небось, будешь, старый?

– И ты будешь.

– Буду, – незаметно вытерла непрошеную слезу старушка.

– Дети они еще совсем, оба. Что их дальше на пути ждет…

* * *

– Ты что творишь, блаженная? – рука Стужи взметнулась к серому небу Нави, неведомая сила подхватила Чернаву, подкинула и ударила о землю.

– За что? – корчась от боли и ужаса, взвыла ведьма, цепляясь за влажную болотистую почву.

– Я тебе наказала делать лишь то, что скажу: учиться колдовству и копить силы. Не тратить их, только во снах живым являться. И что ты натворила?

– Я просто хотела забрать сына. Ты же сама говорила, что он нужен, чтобы нас освободить, – заскулила Чернава, хватаясь за подол изношенного материнского балахона.

– Живым! И вошедшим в полную силу колдуном, а не мертвым младенцем.

– Нет-нет, не мертвым, я бы не причинила ему вреда…

– Какая же ты глупая, – Стужа с презрением и отвращением оттолкнула дочь ногой. – Слабый младенец не пережил бы перехода в Навь через реку Смородину! Плакали б тогда все наши надежды.

– И что нам делать?

– Ждать. Следить. Затаиться и набираться сил, как тебе и было сказано.

– Но я скучаю по сыну, дому и батюшке, – захныкала Чернава.

Стужа раздраженно махнула рукой, и скулящую ведьму отбросило к деревьям.

– Пора уяснить: ты – мертвая! Больше не можешь делать что хочется. А ежели не наберешься сил, не станешь слушаться, то и я от тебя избавлюсь – слабая неумеха никому даром не нужна.

– Не бросай меня, у меня же больше вообще никого не осталось…

– А мне опостылело прозябать в этой дыре среди теней и глупцов, – Стужа, не обращая внимания на мольбы дочери, злобно тряхнула в руке связанными веревками – две плененные души-прислужницы в ужасе кинулись прятаться за ближайшее дерево. – Я уже давно отомстила бы всем врагам, разбогатела, захватила власть, чтобы мне поперек никто и пикнуть не смел! Но только моих сил на обряд не хватит, понадобятся еще ведьма и темный колдун, чтобы вернуться в мир живых.

– Значит, ты меня спасла от душ только ради обряда?

– А для чего ты мне еще? Ежели не хочешь быть разорванной на куски – делай, что сказано, и тогда сын к тебе сам придет, когда наступит время.

– Да он боится меня теперь хуже самой смерти! – раздосадованно поморщилась Чернава, но тут же прикусила язык, чтобы не напоминать о своей оплошности и не вызвать еще больше гнева многодушницы.

– Есть вещи похуже смерти, – коварно улыбнулась Стужа, ее бледные зубы просвечивали сквозь истлевшие провалы в щеках. – Ты сама это увидишь позже. Оставь пока мальчишку в покое, и тогда я научу, как отомстить твоему возлюбленному мужу.

* * *

Долго ли, коротко ли Ярун брел через незнакомый лес. Тяжелая корзина с маленьким сыном и инструментами бортника болезненно оттягивала плечо, но дарила надежду: осталось найти пристанище, а зарабатывать на жизнь можно будет ремеслом.

Лес в грудене был холодным и неприветливым: голые стволы да полысевшие ветви с остатками скорченных коричневых листьев. Чем дальше – тем дремучее и темнее заросли, знакомые отчетливые тропинки давно остались позади, утонули в хрустящей листве, приходилось искать дорогу наугад. Ярун радовался, что успел неплохо утеплиться – днем со стариком Деяном он бродил в тулупе с подкладом, а маленького Стожара бабка Доброслава завернула в теплый колючий плащ, чтобы на улице не мерз. Только на землю уже опустились ночные потемки, а с ними морозный холод – изо рта вылетали облачка пара, листва скрипела от каждого шага, схваченная первым инеем. Ноги в тонких кожаных простеньких поршнях[11] начинали промерзать, между деревьями из-за сумерек стало невозможно ничего разглядеть, но лес все не заканчивался. Пора было останавливаться на ночлег.

Неожиданно споткнувшись обо что-то, Ярун почувствовал жгучую боль в ноге и полетел вперед. Он цеплялся за лямку корзины, но сын все равно вылетел из нее на землю и покатился с громким плачем.

– И кто же у нас здесь? – раздались окрик и гогот.

– Попался, голубчик, – рявкнул голос за спиной.

Ярун обернулся и резко сел, но тут же услышал над лицом предупреждающий щелчок хлыста – таким же в его родной деревне гоняли коров и лошадей. Из-за деревьев выступили трое парней – крепких, высоких, с угрожающими дубинками, в темноте сверкнула сталь кинжалов, у одного в руках Ярун заметил хлыст. Теперь, когда не было нужды скрываться, они улюлюкали, пинком переворачивая корзину бортника: на землю выпала глиняная плошка и тряпки. Скрипя зубами от досады, путаясь в веревке, обернувшейся вокруг ноги, Ярун попытался доползти по грязи к сыну, чтобы успокоить, пока разбойники перерывали скудные пожитки.

– А ну-ка, стой! – Один из парней подскочил к Яруну прыжком, приподнял его за ворот над землей и встряхнул, как соломенную куклу. – Где кошель? Деньги? На продажу что тащил?

– Ничего, и денег у нас нет… – растерявшись, забормотал Ярун, пытаясь вырваться. – Погорельцы мы, пристанища ищем.

– Погорелец, да с такой корзиной со всяким скарбом[12]? А я тогда князь Новиградский[13]! – мерзко заржал парень, копающийся в поисках хотя бы монетки.

– В корзине – инструмент рабочий, для бортничества, без него не прожить. Денег – ни копейки, взять с нас нечего…

– Тут правда лишь