Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

как пропагандисты, рассказывающие о великих, но абстрактных теориях, а не как политические агитаторы, старающиеся пробудить в массах отклик на популярные и практичные идеи. Несомненно, Радек писал это в пораженческом настроении — вскоре он капитулировал перед Сталиным, — поэтому его отзыв более чем несправедлив. Те практические идеи, которые выдвигала оппозиция (относительно заработной платы, налогообложения, промышленной политики, пролетарской демократии и т. д.), также не произвели впечатления на простых партийцев. Тем не менее в замечании Радека есть доля истины. Рядовые коммунисты устали, были разочарованы и склонялись к изоляционизму. Их не привлекали грандиозные исторические перспективы, которые раскрывал Троцкий. Они мечтали, как выразился Варга, об «утешительном учении, которое обещало бы им компенсацию за все жертвы — уже принесенные и те, к которым их только призывали». Теория о «социализме в одной стране» представляла собой мифотворческое достижение, которое должно было служить показателем успехов сталинизма и прикрыть пропасть между тем, что обещали большевики, и тем, чего на самом деле добились. Троцкий же считал это мифотворчество новым опиумом для народа, от которого партия должна отказаться:

«Наша партия в свой героический период решительно стремилась к мировой революции, а не к социализму в одной стране. Вооружившись этим знаменем и программой, в которой откровенно утверждалось, что отсталая Россия в одиночку... не способна прийти к социализму, наша коммунистическая молодежь преодолела самые тяжелые годы гражданской войны, длительного голода, холода и эпидемий, выходила на субботники, училась и платила за каждый шаг вперед бесчисленными жертвами. Члены партии и комсомольцы сражались на фронтах и [в выходные дни] добровольно таскали бревна на железнодорожные станции — не потому, что надеялись построить из этих бревен национальный социализм; они служили делу всемирной революции, которая бы погибла, если бы пала советская крепость, и каждое бревно шло на укрепление этой крепости... Времена изменились... но принцип полностью сохраняет свою силу. Рабочий, крестьянин-бедняк, партизан, юный коммунист до 1925 года демонстрировали всем своим поведением, что им не нужно новое Евангелие. Оно нужно чиновнику, который свысока взирает на массы, мелкому бюрократу, не желающему новых потрясений, и приспешнику партаппарата... Именно они полагают... что народ не может обойтись без утешительного учения... Рабочий, понимающий, что невозможно построить социалистический рай как оазис среди преисподней мирового капитализма и что судьба Советской республики и его собственная судьба зависят исключительно от всемирной революции — такой рабочий исполнит свой долг перед Советским Союзом куда более энергично, чем тот, кто верит в сказку о том, что у нас уже есть «90-процентный социализм».

К несчастью для оппозиции и для Троцкого, не только «мелкий бюрократ и приспешник партаппарата», но также усталые, разочарованные массы с большей готовностью откликнулись на такое утешительное учение, чем на героические призывы к перманентной революции. Они поверили в то, что Сталин обещает им более безопасный, легкий и безболезненный путь.

Строительство социализма в одной стране также пробуждало в населении национальную гордость, в то время как ссылки Троцкого на интернационализм понимались недалекими людьми в том смысле, что Россия не может полагаться на себя и ее спасение в конечном счете придет с революционного Запада. Это не могло не задеть самоуверенность людей, которые совершили величайшую из революций, — а такая самоуверенность, несмотря на жалкую повседневную жизнь, реально существовала, хотя странным образом перемешивалась с политической апатией. Троцкий придерживался архаического представления о России как о грозном препятствии на пути к социализму. Возглавляемые большевиками массы осознавали свою отсталость; их протестом против нее и стала Октябрьская революция. Однако нации, классы и партии, подобно отдельным людям, не могут бесконечно долго существовать с острым осознанием своей неполноценности. Раньше или позже они стараются подавить его, чувствуют себя оскорбленными, когда им слишком часто напоминают о нем, и приходят в ярость, когда подозревают, что кто-то намеревается сделать именно это. Апологеты социализма в одной стране приуменьшали российскую отсталость, оправдывали ее и даже отрицали⁹². Они говорили народу, что и без всякой помощи сумеют построить социализм, величайшее чудо в истории. Сталин пообещал не просто самый легкий и спокойный путь — это был путь избранных людей, той особой революционной миссии России, о которой мечтало не одно поколение народников. Собственно, мы видим столкновение двух конкурирующих, квазимессианских верований: троцкизма с его верой в революционное пробуждение пролетариата Запада и сталинизма с его прославлением социалистической судьбы России. Поскольку западное коммунистическое движение неоднократно продемонстрировало свое бессилие, можно было заранее предсказать, какое из этих учений найдет больший отклик в народе.

Однако, несмотря на всю свою неоправданную веру в грядущую революцию на Западе, именно Троцкий, а не его противники, как правило, более трезво представлял себе текущее состояние мировых дел. Его революционный идеализм не мешал жестко реалистическому подходу к конкретным ситуациям либо в сфере дипломатии, либо в коммунистическом движении. Впрочем, по самой своей природе эта сторона его деятельности, его авторитетные обзоры и анализ мировых событий не могли произвести большого впечатления на рядовых партийцев, привыкших цинично воспринимать окружавший Троцкого ореол революционного романтизма.

В дискуссиях Троцкого с противниками было еще труднее разобраться из-за того характерного схоластического стиля, в котором они велись. Параллель им можно найти в средневековой литературе, где теологи обсуждали, сколько ангелов может уместиться на головке булавки, или в талмудических диспутах о том, что было раньше — яйцо или курица. Когда простые большевики слышали, как Троцкий говорит, что лучший способ строить социализм в России — разжигать всемирную революцию, а Сталин отвечает, что лучший способ разжигать всемирную революцию — строить социализм в России, они чувствовали лишь головную боль от этих тонкостей аргументации. Обе стороны ссылались на каноны ортодоксального ленинизма, которые создали триумвиры, чтобы с их помощью разгромить Троцкого, а затем и навязали самому Троцкому. С тех пор эти каноны окрепли, застыли и еще сильнее запутались. Подобно многим другим канонам, они были призваны поставить нравственный авторитет унаследованного учения на службу интересам правящей группы, скрыть тот факт, что само это учение не дает четких ответов на новые вопросы, дать новую интерпретацию его положениям, покончить с сомнениями и разногласиями и навязать верным сторонникам образец поведения. Было бессмысленно искать в сочинениях Ленина решение текущих проблем. Несколько лет назад эти проблемы еще не встали или существовали только в зародыше; даже на те вопросы, которыми занимался Ленин, можно было найти самые противоположные ответы, поскольку он разбирался с ними в самые разные моменты и при совершенно противоположных обстоятельствах. Но это не помешало партийным вождям придать характер теологических формулировок тем фразам, которые для Ленина были всего лишь политическими оборотами речи. Хлесткие эпитеты, которыми