Иван Великий 2 - Михаил Шерр

— Понял.

— Не понял, ты головой кивнул. Повтори, что я сказал.

И он повторил.

— Что здесь делается, за ворота не идёт. Ни девке, ни попу, ни куму, ни свату. Спросят — сказать, что кузнецы куют.

Слово в слово, тем же ровным голосом, каким читал Руново признание в любви.

Он у меня один такой на всю землю, и держу я его ради того, что он запоминает с первого раза и не путает ни слова. И вот я стою и вижу, что запоминает он всё подряд, ровно и без разбора, и любезность, и приказ, и что между ними у него разницы нет никакой.

Разницу придётся ставить отдельно. И ставить, видимо, мне.

С Митреем я говорил там же, при всех, и уводить его никуда не стал.

Уводить было не за чем. Кричат на того, кто нужен. Ненужного не бранят, ненужного прогоняют, и это здесь понимает каждый, начиная со сторожа Власа.

— Дмитрий Микулин сын, — сказал я. — Поди сюда.

Он подошёл и встал.

— У тебя голова на плечах или котёл из-под каши, да еще и пустой?

Он молчал.

— Ты зачем палить удумал там, где сено монастырское составлено? Оно денег стоит. Ты бы за него платил, мастер на все руки? У тебя за душой два кафтана и те казённые.

— Не платил бы, — согласился он.

— Не платил бы, — передразнил я его. — Я бы платил. И не за сено, а за сто двадцать голов скотины, которая к марту падёт.

Он поднял голову.

— А где было палить, государь?

— Что?

— Где было палить, — повторил он. — Двор тесен, ты сам видишь. За овраг зимою не пролезешь, там снегу по пояс, а пробу бить надо. Я тебе не могу ствол отдать, покуда из него не выстрелю трижды. Ты мне места не давал.

Двор стоял и слушал. Он был прав, и правота его была полная, и стояла она на том, что я в октябре об этом не подумал.

Я подумал про мастеров, про железо, про уголь, про свинец и про то, где взять селитру. Про то, где им стрелять, я не подумал ни разу.

— Место я тебе сегодня дал, — сказал я. — Под яром, ниже по реке. У отца архимандрита спросишь, он покажет и людей даст.

— Спрошу.

— А спросить ты и в октябре мог.

Он опустил голову.

— Мог.

— Ты голова этой избе. Голова спрашивает, покуда не поздно, а не отбивается опосля.

— Понял, государь.

— И за Антипку спрос с тебя. Ты его при себе держишь третий год, поэтому за него и отвечаешь. Он четвёртый месяц грамоте учится, а не языком по посаду мелоть. Ещё раз услышу, с тебя спрошу, не с него.

Он кивнул. И тут я услышал сзади, что Юрий всё ещё улыбается. Не увидел, а услышал.

— А ты чего скалишься, брат? — сказал я, оборачиваясь. — Не скалься.

Юрий убрал улыбку, но на половину.

— Эти двое о себе невесть что вообразили. Мастера, вишь, незаменимые, — я говорил громко и говорил на весь двор, потому что слышать это было надо всем. — А незаменимых у нас нет, люди добрые. Нету незаменимых.

И стало тихо. Я услышал эту фразу со стороны уже после того, как её сказал. Она была не моя. Я знал, откуда она, и знал, чем она кончалась для тех, к кому её прикладывали, и было это в моей жизни двадцать лет назад. Она вышла из меня целиком, вся, как будто её и не убирали.

— Так они и правда незаменимые, брат, — тихо сказал Юрий. — Других-то нету.

Ответить на это было нечего. Митрей не сказал ничего, и молчал он не от смирения, и не потому что считал так же, и я это знал.

Он тверской, и на Москве один. Родни нет, двора нет, ряда ни с кем нет. Из Твери его отпустили насовсем, и назад ему хода нет, потому что назад ходят к отцу, а к отцу он не вернётся. Он здесь стоит на мне и больше ни на чём.

За спиной у него дюжина московских кузнецов, набранных за осень из рядов за Неглинной. У половины дворы, жёны, старшему сорок два года. И над ними поставлен тверской парень восемнадцати лет, который не мастер им ни по летам, ни по счёту, а уже голова.

Держится он ровно до тех пор, пока прав по делу, и сегодня он был прав именно поэтому.

— Ну, показывай, — сказал я. — Показывай, чего наделали.

Митрей сменился в лице, и я подумал, что вот теперь начинается настоящее.

Он повёл меня под навес. Я пошёл, и Юрий за нами, а Ощера остался у саней, потому что ему было неинтересно.

В октябре тут стояли два горна и навес на четырёх столбах. Теперь под навесом было четыре горна, и все четыре были в работе.

Ствол здесь не льют и не сверлят из чушки, а куют из полосы. Её нагревают, оборачивают вокруг железного прута, который называется оправка, и заваривают шов молотом. Работают двое: кузнец держит и правит, молотобоец бьёт. Заваривают в три приёма, по частям, от казны к дулу.

Кузнецов было четверо, и я узнал двоих. Гаврила Кривой, из Кузнецкой слободы, сорока двух лет, и племянник его Онтон.

— Здоров, Гаврила.

— И тебе здоровья, государь.

— Много ли переводите?

— Одну полосу из семи, — сказал Гаврила. — По первости четыре из семи вели в брак, а теперь одну.

Одну из семи. В октябре было больше половины.

Оправок у Митрея сделали шесть, и все они одинаковой толщины, и толщину эту он держит по кружалу.

Кружало — это мерка. Кольцо и стержень, выточенные раз и навсегда, и по ним ставится всё. Стержень входит в готовый ствол или не входит. Кольцо садится на ствол снаружи или не садится.

Одно кружало на всю избу, и лежит оно у Митрея, и трогать его не велено никому.

Я взял его в руки и подержал. Обыкновенная железная вещь, ничем не украшенная, весом фунта в полтора.

Отсюда всё и растёт. Одинаковая пуля, одинаковая мера зелья и одинаковый ствол. С этого начинается всё, что я собираюсь делать следующие двадцать лет, и лежит оно на полке под тряпицей.

Доводка у них была узкое место, и я его увидел сразу.

Кованый ствол внутри неровен, и его надо изнутри