Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Тогда я до вечера сплю в машине, — бурчит она.

— Спи.

Второй корпус городского психиатрического отделения стоит в трёх верстах от вчерашнего пепелища.

Ворота закрыты. У ворот — четверо. И это не санитары. Останавливаемся. Смотрю на часы: ровно четыре часа.

— Олег. Гвардия за оградой. Никто не заходит, пока я не скажу или пока не начнётся стрельба.

— А если начнётся?

— Тогда заходите все.

Иду к воротам один.

— Закрыто, — говорит старший из четверых.

— Граф Скорпионов Всеволод Алексеевич, — представляюсь. — Приехал к жене, Ольге Дмитриевне. Открывайте.

— Посещения запрещены.

— Кем?

— Распоряжением.

— Чьим?

Он молчит.

Отхожу на два шага и разворачиваюсь к воротам. Слева от них, под стеклом, в рамке — доска с правилами. Я её приметил ещё из машины.

— Читайте вслух. Пункт седьмой.

— Чего?

— Пункт седьмой, — говорю. — Вот он. Крупными буквами. «Часы посещения больных родственниками: ежедневно с шестнадцати до девятнадцати часов, кроме санитарных дней». Санитарный день у вас четверг. Сегодня среда. Время — четыре часа две минуты.

Он смотрит на доску, потом на меня.

— У меня распоряжение.

— А у вас на воротах — правила, утверждённые губернским врачебным управлением, — говорю. — Я законный супруг, приехал в приёмные часы. И за мной, если вы обернётесь, двенадцать человек гвардии, которые пока стоят и смотрят.

Старший оглядывается на гвардию. Считает.

— Ждите здесь, — говорит он и уходит внутрь.

Ждать приходится довольно долго, минут двадцать. Потом калитка открывается, и во двор выходит Никольский.

Халат поверх костюма, лоб блестит, и на меня он смотрит уже без всяких поклонов.

— Ваше сиятельство, — говорит он. — Вы напрасно приехали.

— Георгий Станиславович! — развожу руками. — А я как раз о вас думал. Вчера мы с вами обсуждали дом милосердия, а сегодня вы, оказывается, ещё и эксперт по магическим воздействиям на плод. Разносторонний вы человек.

— Я исполняю свои обязанности.

— Вы подписали заключение на женщину, которую видели один раз в жизни.

— Я подписал заключение по предоставленным материалам.

— Кем предоставленным?

Никольский поджимает губы.

— Я хочу видеть жену, — говорю. — Сейчас же.

— Ольга Дмитриевна на процедурах.

— На каких?

— Это врачебная тайна.

— Она моя жена.

— Это ничего не меняет, — упирается он.

Делаю шаг к нему, а он быстро отступает.

— Георгий Станиславович, — говорю негромко. — Позовите её. Она спустится и скажет мне сама, что всё в порядке, и я уеду.

— Не могу.

— Позовите Алексея. Моего человека, которого я к ней приставил. Пусть он выйдет и скажет, что она жива.

— Ваш человек находится при больной.

— Тогда я захожу.

— Вы не имеете… — он осекается и достаёт мобилет. — Позвольте, я уточню.

И отходит к самой стене, чтобы я не слышал. Стою и смотрю на его спину.

Он говорит недолго. Полминуты, может, минуту. Один раз оборачивается на меня и тут же отворачивается снова.

Кладёт трубку. Возвращается.

— Мне очень жаль, ваше сиятельство, — говорит он почти вежливо. — Ольга Дмитриевна сейчас на процедурах, спуститься не может. Свидание сегодня не состоится. Приезжайте завтра.

— Завтра её здесь не будет, — говорю.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете, господин Никольский.

Подхожу ближе — так близко, что он видит только меня.

— Георгий Станиславович. Слушайте очень внимательно, я это скажу один раз. Если с головы моей жены упадёт хоть один волосок…

И в этот момент в корпусе что-то происходит. Земля содрогается, а из здания раздаётся гул. Стёкла второго этажа вылетают наружу все разом. По двору идёт пыльная волна, а над крышей поднимается дым.

Никольский падает на четвереньки и закрывает голову руками.

Оборачиваюсь.

Часть кровли над крыльцом ломается и сползает вниз. Меня осыпает крошкой, в ушах звенит.

— Оля! — Кричу так, что дерёт горло. — ОЛЬГА!

Пинком отбрасываю обломок и лезу через завал.

Где-то за спиной орёт Олег, гремят ворота, гвардия идёт через ограду, не разбирая. Внутри корпуса кричат — много голосов сразу сливаются в единый гул.

Влетаю в дверь. Дым, побелка в воздухе, по коридору бегут люди в халатах.

Лестница справа. Второй этаж. Она должна быть на втором, уверен, этот взрыв связан с ней.

Хватаю за грудки первого, кто попадается:

— Где графиня Скорпионова⁈

— Не знаю! Не знаю, пустите!

Отшвыриваю его и бросаюсь к лестнице.

Успеваю поставить ногу на первую ступеньку.

И тогда взрыв раздаётся снова.

Второй взрыв идёт не вниз, а вверх. И мне прекрасно знакома эта сигнатура.

Первый тряхнул землю — этот сносит потолок над лестницей. Пролёт вздыбливается, перила выворачивает наружу, и меня отбрасывает к стене вместе с куском штукатурки размером с дверь.

Лежу секунду. Может, две.

Потом встаю, потому что некогда разлёживаться.

В коридоре бело от пыли. Где-то воет сирена, где-то бьётся стекло, и по всему корпусу орут больные. Мимо меня проносится санитар, зажимая ухо. За ним — женщина в больничной рубахе, босая, но счастливая.

Лестница есть. Половина пролёта держится.

Лезу.

— Оля!

Наверху дыма больше. Он идёт откуда-то слева, из глубины, и туда же ведёт полоса выбитых дверей.

Иду по этому следу. А заодно прислушиваюсь к ядру, ощущаю, что это верное направление. Магический огонь Сольпуги неистово пульсирует в той стороне. Начинаю понимать, чего она так рвалась сюда.

Под ногой хрустит. Смотрю: кастет с широкой пластиной, и пластина эта смята пополам, как жестянка. Это явно Цыпы. Но что могло сломать любимую игрушку нашего бугая?

Дверь в конце коридора отсутствует вместе с косяком. Из проёма тянет знакомыми волнами магии.

Захожу.

У палаты нет двух стен — вместо них проломы до самого пола, в которые видно двор, ограду и предгорья.

Посередине, спиной ко мне, сидит на полу моя жена.

Сидит прямо, скрестив ноги и ладони держит на коленях раскрытыми вверх. Волосы у неё подняты вверх и стоят, будто их держит ветер, которого нет. От запястья, от того самого белёсого рисунка, по коже идёт свечение — вверх по руке до самой шеи.

А вокруг неё, по всей палате, в воздухе вращается пыль.

Ого…

— Оля?

Она не отвечает.

Делаю шаг — и справа из-под завала кто-то хрипит:

— Ваше… сиятельство…

Цыпа.

Он лежит у стены, привалившись к остаткам кровати. Лицо в крови, левый глаз заплыл, правая рука висит. На левой — второй кастет.

— Лёха ты как?

— Живой, — говорит он и пытается сесть. — Не подходите к ней близко, ваше сиятельство. Меня отбросило.

— Что здесь было?

— Да тут особо умные смельчаки приехали за Ольгой Дмитриевной, — он сплёвывает. — Санитары с носилками, при них врач