Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Город гулял взахлёб, со слезой пополам. За столами то и дело вставали и пили молча, не чокаясь, — и тут же через стол орали здравицу. И то и другое было правильно.

Нас растащили.

Гнуса увели мужики с Гончарного конца, и оттуда теперь шли разговоры, взрываемые хохотом. Клеща с Бугаем поили молча и уважительно: подходили, наливали, глядели, как пьёт, и отходили счастливые. Хвоща приволокли силой — Кувалда сгрёб его с «Разящего» чуть не под мышку. Сейчас Хвощ сидел во главе стола царём.

А в круге у помоста плясали Бес с Волком.

Вернее, плясал Бес — а Волк его перепляcывал. Как эти двое сцепились, я проглядел, но круг вокруг них уже стоял плотный и хлопал в лад. Бес летал вприсядку, колесом, с выкриками, беря удалью, — а Волк шёл по кругу ровно, почти лениво, вёл плечом, бил подошвой в точный миг, и брал породой. Девки вдоль круга стояли стеной, и по глазам их было видно, что пропали девки.

— Давай, Волчара! — орали из круга. — Покажи ему!

— Беса держи! Бес, не сдавайся, куды боярину против тебя!

Мы с Путятой сидели в конце дальнего стола, где потише. Две кружки, один рыбник на двоих. Говорили мало — наговорились за эти дни на год вперёд, и молчалось нам правильно.

— Странно, — сказал Путята, глядя на круг. — Четвёртый день всего. А будто год прошёл.

— Война время по-своему меряет.

— Это да. — Он отпил. — Любава тебе кланяться велела. И пирог передавала, да я его по дороге… не довёз, словом. А сыновья на пристань ходили, на тебя глядеть. Старший пришёл, говорит — обыкновенный. Младший говорит — страшный. Чуть не подрались.

— Оба правы.

— Я им так и сказал.

У помоста грянули песню. Я пил мало и глядел поверх столов — привычка, которую не пропьёшь. Только считать нынче было некого. Все мои сидели тут, живые, пьяные, орущие, и город обнимал их, как родню. Грек среди степенных стариков втолковывал что-то, тыча пальцем в небо, и старики внимали. Радко у бочек был уже всей площади лучший друг и, кажется, каждому второму успел что-то продать.

Первый вечер за месяц, когда мне нечего считать.

— Чего улыбаешься? — покосился Путята.

— Отвык.

— Оно и видать. Не пьётся тебе, Кормчий. — Он вздохнул без осуждения. — Мне после первой моей победы тоже не пилось. Всё казалось — недоглядел чего.

— А потом?

— А потом привык.

Договорить нам не дали.

Из круга, раскрасневшаяся, с растрепавшейся косой, вылетела девка и пошла прямо на наш стол, на ходу вытирая ладони о подол. За ней, ухмыляясь, катилась подмога.

— Кормчий! — Она встала передо мной, руки в боки, глаза шальные от пляски и мёда. — Весь город пляшет, один ты сидишь, как сыч! Не по чести это — с людьми не гулять!

— Я в пляске не силён.

— А мы поглядим! — Она ухватила меня за рукав, и хватка у неё оказалась — Бугаю впору. — Ты гром водить умеешь? Умеешь! Стало быть, и ноги есть! Пошли, пошли, не срами город!..

Я поглядел на Путяту. Воевода глядел на меня поверх кружки, и в глазах его плясали факелы, и помощи в них не было никакой.

— Иди, речной князь, — сказал он с глубочайшим удовольствием. — Народ требует. Народу не отказывают.

Речной князь. Ишь ты.

И меня уволокли в круг — под рёв, под хлопки, под Бесово «А-ха, Кормчий пошёл, шире круг!», — и гусли наддали, и я, хоть убей, не помнил, когда плясал последний раз. В той жизни — на чьей-то свадьбе было. В этой — никогда.

Значит, впервые. Всё у меня в этой жизни впервые.

А город пел и плясал — весь, до последнего двора, — и над площадью стояло зарево от факелов, тёплое, рыжее, совсем не такое, как то, над горящей плотиной.

Пусть стоит. Я за этим и пришёл.

Три дня Некрас учился жить без князя.

Выходило погано. Князя было не жаль, — Глеба не жалел, кажется, никто из них, даже те, кто орал ему здравицы на пирах. А потому, что служилый человек без господина — как топор без топорища: железо есть, а взяться не за что. Три дня они сидели в отведённом закутке у городской стены — дворы, сараи да вытоптанный выгон, — при оружии, с ротой и довольствием, и не знали, кто они теперь. Утром Некрас просыпался и по старой памяти начинал думать, что нынче спросит князь. Вспоминал, что князя нет и лежал, глядя в чужую крышу.

Город на них смотрел волком. Оно и понятно, ведь посад-то жгли — они. Некрас в тот день стоял на заставе и посада не жёг, но городу это без разницы. Глебовы — и всё, всем им одна цена. Бабы у колодца замолкали, когда гридни шли мимо. Мальчишки свистели из-за тынов. Позавчера кто-то ночью вывел дёгтем на их воротах злое слово.

А на четвёртое утро в закуток пришёл Кормчий.

Вместе со своими людьми и Некрас, сидевший у ворот, поднялся раньше, чем понял, что поднимается. За Кормчим шли четверо: тот высокий, боярской кости, которого звали Волком. Он на ходу цепко ощупал глазами дворы и всех их. С ними был и весёлый, черноволосый парень со шрамом. Рыжий молчун и светловолосый балагур, которого Некрас запомнил ещё по мысу, тоже пришли. Тот пальцем пересчитывал пленных вильцев и ржал.

— Гля, — сказали за спиной. — Сам явился.

Закуток стёкся к воротам как вода в воронку. Через сотню вздохов все стояли на выгоне, а перед ними стоял Кормчий и молчал.

Вблизи он был моложе, чем издали. Моложе — и опаснее. У страшных людей, каких Некрас повидал за годы службы, страх обычно был показной. Они его напускали в голосе, в повадке, в том, как руку на оружие кладут. Этот специально ничего не показывал. Стоит парень, обожжённая скула, простая рубаха, а внутри, за глазами, — что-то такое, отчего Некрасу захотелось достать топор.

Сбоку, у крайних дворов, копился народ — бабы, мужики, мальчишки гроздьями. У дальнего плетня Некрас углядел воеводу Путяту с десятком городских: пришёл, стало быть, глядеть. Все пришли глядеть, что победитель сделает с Глебовым войском.

Некрас и сам бы поглядел. Со стороны.