В окружении - Павел Смолин

Я перевернул его. Но глаза уже смотрели мимо меня.

Час назад он грозил мне пальцем, и глаза у него смеялись.

Типун вышел мне, а пуля ему.

Несли его до оврага молча. Копали молча в две смены, светить было нельзя, работали на ощупь. Крест Тимофея Ильича — нательный, медный, тёплый ещё — я оставил на нём. Сверху положили дёрн и еловую ветку.

Кто-то должен был сказать положенные слова. Да только говорить у нас умел именно он.

— Хороший был человек. И раньше был, и теперь не хуже, — вот и всё, что я смог найти.

Близнецы стояли рядом плечом к плечу, и в темноте было слышно, как один из них дышит через раз.

Шли потом до полуночи дальше от дороги, глубже в лес. На днёвку встали в густом молодом ельнике. Я расписал дозоры: себя в первый, Семёна в последний, самый собачий.

Нас осталось девять.

Я лежал на лапнике, смотрел в чёрные ветки и считал патроны, сухари, километры до старой границы. С людьми сложнее: двадцать два было вчера у эшелона. Девять есть сегодня.

«Ничего, Коля, — сказал я то ли ему, то ли себе. — Прорвёмся. Нам бы теперь найти кого-нибудь с петлицами, кто знает, что делать. А не знает — так я подскажу».

В дозоре в двух шагах хрустнула ветка.

— Спи, — донеслось из темноты. — Утром дальше пойдём.

Я закрыл глаза и уснул сразу, как в яму упал. Снилась какая-то ерунда: баня, шашлык и Костян, который всё спрашивал, где я так загорел.

1

Мы шли вдоль ручья по мягкому мху, и лес звучал как положено: пеночки справа, пеночки слева, где-то дятел. Потом справа пение затихло. Не разом, как от ветра, а по очереди, волной — от дальнего края к нам. Так бывает, когда рядом проходит человек. кто-то идёт низом. Кто-то на четырёх лапах.

«Собака», — понял я.

— Стой, — поднял я кулак.

Группа встала. Криво, вразнобой, Жорка по инерции протопал ещё два шага. Но уже прогресс.

Из кустов напротив метрах в пятнадцати на нас смотрел ствол. Хороший такой, ухоженный, и держали его правильно: низко, из-за корней, только фуражка зелёнела пятном. Слева в папоротнике лежал второй. Третьего я не видел, но он был где-то сзади за нами, грамотные люди так и работают.

Впервые за трое суток мне встретились такие. Я чуть не прослезился.

— Оружие на землю! — скомандовали из кустов. — Руки!

— Делаем, — бросил я своим. — Спокойно, без суеты. Это наши.

Винтовки легли в мох. Я поднял руки и добавил в сторону кустов:

— Только не свистите, ребята. В лесу тихо, а вас на заставе небось громко учили.

В папоротнике хмыкнули. Из кустов поднялся ефрейтор — зелёная фуражка, травинка в зубах, винтовка по-прежнему направлена на меня, но уже не так решительно.

— Кто такие?

— Сборная солянка. Приписники с разбитого эшелона, станция Жабинка. Идём на восток, к своим.

— А чего командует рядовой? — Он демонстративно оглядел меня.

— А больше некому. Хочешь — бери командирскую ношу.

Травинка переехала из одного угла рта в другой.

— Шустрый, — оценил ефрейтор. — Документы.

Проверяли нас по-взрослому: по одному, с вещмешками, второй номер всё время держал сектор. Из-за наших спин вышел третий — скуластый, с раскосыми глазами и овчаркой на коротком поводке. Она села у его ноги и посмотрела на нас так, будто прикидывала калорийность.

— Альма, — представил её хозяин, заметив мой взгляд. — Не бойся.

— А я и не боюсь.

— Зря, — уронил он и пошёл дальше вдоль строя.

Семёна Альма обнюхала и махнула хвостом. Жорку обнюхала дважды: у того в кармане лежали сухари.

2

Вели нас молча и как надо: один впереди, один сзади, к разговорам не склонны. Через час лесной петляющей дороги открылась низина, а там — лагерь с натяжкой.

Шалаши из лапника, два окопчика, пирамида из винтовок под навесом. Но был дозор на подходе, секрет у ручья, и часовой у пирамиды стоял в тени с сектором на тропу. После моего цыганского табора это смотрелось образцово-показательным полигоном Академии Генштаба.

У поваленной сосны нас принимал старшина — кряжистый, с усами щёткой и глазами приёмщика утильсырья. Вещмешки выкладывали перед ним по одному. Дошло до моего, и на свет явился капитанский наган из штабного вагона.

— Так. — Старшина повертел его. — Командирское оружие у рядового. Интересно живёшь, рядовой.

— С убитого капитана, старшего эшелона. Там же планшет, списки команд, предписание. Всё сдаю, только под опись — доложить надо будет, когда выйдем.

Старшина достал бумагу, записал, аккуратно сверив ФИО по моей книжке, шлепнул печать и отдал мне. Наган убрал в ящик с хозяйственным удовлетворением человека, у которого прибавилось имущества.

— А чего себе не оставил? Оружие же.

— Наган — это не оружие, товарищ старшина. Это последний довод. Мне бы что-нибудь подлиннее.

— Разберёмся. — Он покосился на Семёна, стоявшего рядом со своей винтовкой так, что было ясно: эту не сдаст. — А этот чего не выкладывает?

— А это охотник, товарищ старшина. У охотника винтовку забирать — что у вас усы. Технически можно, но зачем нам всем это видеть?

Усы шевельнулись. Семёнова винтовка осталась при владельце.

Под навесом в глубине лагеря лежал человек, и к нему меня повели следующим. Молодой, года двадцать три, лицо серое от потери крови. Правое плечо и бок в бинтах, поверх наброшена гимнастёрка, на ней зелёные петлицы и по два кубика.

— Лейтенант Горюнов, семнадцатый погранотряд, — представился он лёжа, и по голосу было ясно, чего ему это стоит. — Старший здесь я.

— Рядовой Сомов. Веду группу с разбитого эшелона.

— Ведёшь. — Он изучал меня одним длинным взглядом от сапог до подбородка. — Дёмин говорит, ты его дозор срисовал раньше, чем он тебя.

— Птицы сдали. Замолчали подозрительно.

— Птицы. — Горюнов прикрыл глаза, собрался с силами. — Ладно, птичник. Рассказывай. Всё и по порядку.

Я рассказал. Эшелон, самолёты, немцы на мотоциклах, дорога на Кобрин, по которой на восток прёт железо в три потока. Про хутор рассказал и про усатого с его «культурным народом». Не рассказал только какого я года рождения на самом деле.

Горюнов слушал с закрытыми глазами, и я уже решил,