Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Курлов предлагал отступное?

— В третьем письме, между строк: «можно решить без суда». Я понимаю, что это значит. Он хочет денег.

— Сколько?

— Около трёхсот тысяч.

«Это просто смешно…»

Я подумал, наверное, минуты две-три, и всё-таки дал ответ.

— Я беру дело. Две недели на изучение документов и проверку Курлова. Если он подаст иск раньше, будем действовать по срокам суда. Пока ничего ему не платите и не подписывайте без согласования. Если он хочет картину, пусть предъявит основания.

Дроздова кивнула.

— Это разумно.

— Мне нужно посмотреть картину.

— У нас открытие выставки в четверг. «Тишина цвета», нонконформисты шестидесятых. Приходите, посмотрите выставку, посмотрите картину, и поговорим. С кем вы придёте?

— С Верой Дмитриевной.

— Хорошо.

После консультации я вызвал Полину и объявил ей о повышении. Шестьдесят тысяч, полная ставка, с первого числа. Она смотрела на меня секунды три, потом опустила глаза.

— Я согласна.

— Ты эту ставку заработала, Полин. Обязанности закрепим письменно. Вырастет самостоятельная работа — пересмотрим и оплату.

Она кивнула. Я видел, что ей хочется улыбнуться, но она сдерживается. Через минуту из приёмной донёсся голос Кати: «Ну наконец-то». Маленькие победы маленькой практики.

Я позвонил Рудневой, поблагодарил за рекомендацию. Елена Николаевна ответила после второго гудка: «Мы с Наташей знакомы лет пятнадцать. У неё проблемы, я подумала, что вы справитесь». Кратко и по делу.

Также поручил Кате пробить Курлова по открытым базам к четвергу: судебные дела, связи с аукционными домами, информация об отце Степане Аркадьевиче Курлове, умершем в девяностых.

В четверг к шести вечера мы с Верой подъехали к «Белому кубу». Галерея располагалась в особняке на Большой Никитской, в двух шагах от консерватории. Фасад белый, строгий, с двумя узкими окнами и чёрной дверью. Над дверью вывеска: «БЕЛЫЙ КУБ».

Я припарковал Элантру за углом. Вера поправила причёску, посмотрела на себя в зеркало.

— Ну как?

— Ты знаешь, как.

— Знаю. Но хочу слышать.

— Ты прекрасна.

Она усмехнулась, мы вышли. И тут же попали в толпу, ибо у двери стояло человек тридцать. Причём все были прилично одеты. Через десять минут мы прошли внутрь.

В первом зале было светло и просторно. Белые стены, белый пол. Картины висели, как окна в другие миры: крупные полотна маслом, абстрактные, с резкими цветами. Освещение направленное, тёплое. У дальней стены стоял длинный стол с вином и фруктами.

Дроздова встретила нас у входа. Она была в чёрном платье, и в нём она выглядела прямо моложе!

— Алексей Дмитриевич. Вера Дмитриевна. Рада, что пришли. Каталоги на столе у входа. Картина, о которой мы говорили, в третьем зале. Подойдём к ней позже.

В общем, я взял стакан воды, смотрел на картины и работал: изучал публику. Коллекционеры, узнаваемая публика. Мужчины лет пятидесяти-шестидесяти, в дорогих костюмах. Женщины ухоженные, в шёлке и жемчугах. И несколько человек, которых я не мог отнести ни к одной категории: они стояли в стороне, с бокалами, и наблюдали.

Я искал мужчину, который мог быть Курловым. Кто-то, кто смотрел бы не на картины, а на Дроздову. Кто-то, кто пришёл сюда с целью.

И тут я увидел её.

Она стояла у одной из картин, абстрактной, с синими и белыми пятнами, спиной ко мне. Бокал в руке, прямая спина, тёмное каре до плеч. Чёрное платье, тонкие серьги, серый кашемировый жакет. Она стояла неподвижно, как будто сама была частью экспозиции. Я не видел её лица. Но что-то в ней меня зацепило: то, как она стояла, то, как держала бокал, то, как поворачивала голову к картине. Не как зритель. Как человек, который знает, что делает.

Я тронул Веру за локоть.

— Видишь? У синей картины. Женщина в чёрном.

— Вижу. И что?

— Я подойду. Ты наблюдай.

Я оставил Веру и медленно прошёл к синей картине. Женщина не обернулась. Я встал рядом, чуть левее, так, чтобы видеть её профиль. Лицо спокойное, ровное, без макияжа, кроме тёмной помады. Глаза серые, внимательные, как у Дроздовой, но сама гораздо моложе, лет двадцати шести. Скулы высокие, нос прямой, тонкий. Она не была красивой в обычном смысле, но лицо запоминалось: чистое, строгое, как икона.

Она заговорила первой.

— Вы смотрите на картину или на меня?

Голос у неё был низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. Я повернулся к ней.

— И то и другое.

— Зато, хм, честно. — Она повернулась ко мне. — Это редкость на вернисаже. Обычно все смотрят на тех, кто смотрит на них.

— Я юрист. Я привык смотреть.

— Юрист? На выставке?

— Я здесь по делу.

— Какое совпадение. — Она облизнула губы. — Я тоже.

Она улыбнулась.

— Анна. Анна Сергеевна. Занимаюсь консалтингом.

— Алексей Дмитриевич. Юрист.

— Это я поняла. — Она протянула руку. Я пожал. Рука была без колец. — Вы, случайно, не та самая практика с Пятницкой, которую мне рекомендовали?

— Кто рекомендовал?

— Пока не буду называть. — Она пожала плечами. — Знакомая. Сказала, что есть молодой юрист, который умеет решать сложные дела.

— Анна Сергеевна, вы серьёзно?

— Серьёзнее, чем кажется. У меня есть вопрос. Сложный. Картинный.

Анна Сергеевна заговорила. Голос её был ровным, без суеты. Она задавала вопросы, точные, выверенные, как будто заранее готовила.

Чем занимается практика? Какие дела ведёт? Есть ли опыт по интеллектуальной собственности? Бывали ли дела о возврате культурных ценностей?

Я отвечал. Коротко, без подробностей. Она слушала внимательно и иногда задавала уточняющий вопрос, такой, который показывал, что она понимает предмет глубже, чем обычный клиент. Я понимал: что-то не так. Женщина, которая задаёт такие вопросы, не случайный посетитель вернисажа. Она знает, о чём спрашивает. И она спрашивает не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы я заговорил.

Выяснять здесь, на кого она работает, я не собирался. Пока хватало того, что о своей задаче она так ничего и не сказала, а о моей практике спрашивала уже слишком подробно.

— Анна Сергеевна, я готов обсудить консультацию, но не здесь. Если вам нужна встреча, приходите в офис, на Пятницкую, по записи.

— Конечно. — Она продолжала улыбаться. — Я позвоню и запишусь.

В этот момент кто-то встал рядом. Я обернулся и увидел Алину.

«Ей-то что здесь надо? Мы не предупреждали, что будем здесь…»

— Добрый вечер, —