Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин
— А ты с ними разговаривал хоть?
— К нам принцесс не возят. Портреты видел… будто я с другими не разговаривал… Да ну. Всё равно, что дать человеку пирожное, чтоб он за пять минут съел, а потом неделю его за это палкой лупить… Сёстрам повезло, видишь. С тобой. Всё. Жрать охота, разбудим этих?
— Пусть спят, — сказал я. — Я попробую сам добыть.
— Если добудешь кавойе и каплю молока, о сливках умолчу, то благодарность принца святоземельского будет безмерна, — сказал Лэрик мечтательно. — И кусок пирога или яблоко… мы питаемся одним мясом, озвереть можно. Только это ведь нереально, наверное…
— Я спрошу, — сказал я и вышел.
А в вагонном коридоре довольно тускло горели линейные лампы, пахло дымом, дождём, горючкой, было пустынно и холодно. Я подумал, что добыть тут кавойе и сливок, хоть бы даже и молока, примерно столько же шансов, как в нашей столице на газоне граблями золото выкопать, но пошёл поискать проводника. Думал, что вот Рошер бы нашёл, он умеет как-то так со всеми ими разговаривать, что всё получается. Мне тоже надо учиться, может пригодиться потом.
И я учуял. Райский запах горячего кавойе с мёдом и чего-то чудесного, вроде плюшек в мелком сахаре. То, что надо. Я по этому запаху еду нашёл, как пёс.
Никакого вагона-ресторана, конечно, в этом поезде не было. Тут, как я потом узнал, было что-то вроде полевой кухни — и оттуда наш проводник принёс оцинкованный таз, полный плюшек, и здоровенный латунный заварник с кавойе. Сообщил, что мёд в него положили на кухне, что молока, увы, нет, но вот будем стоять на сортировочной в Осинниках — так там к железке приходят местные тётки-фермерши с молоком и даже со сливками, можно купить у них.
Ну так-то впрямь можно. Только у нас денег нет, тем более — перелесских… впрочем, ведь никаких нет. И вообще ничего нет. Как у тех самых солдат, которым положено ездить на таких поездах.
Это всё я своим рассказал, потом уже, когда мы с проводником притащили кавойе и плюшки. У проводника был столик на колёсиках, как в шикарных поездах, только, по-моему, эти столики в Перелесье делал какой-то секретный оружейный завод. Эта штука была тяжёлая, как старинная чугунная пушка, выглядела очень потрёпанной и не слишком-то изящной, но катилась бесшумно и до изумления плавно. Я попросил у проводника какую-нибудь банку, чтобы поставить в воду цветы, пока они не завяли совсем — и проводник мне дал довольно большую жестянку из-под крупы. А кавойе мы налили не в чашки, а в стаканы из толстого мутного стекла — такие же неубиваемые, как и столик. Лэрика эта обстановка то ли насмешила, то ли как-то вздёрнула, подняла настроение, а Рошер и Глейза проснулись, по-моему, просто от запаха еды.
И Рошер, когда я рассказал про молоко, хмыкнул, сказал, что все эти проблемы — ерунда, что я — мелкий школяр, который обычной жизни не знает, и что он сам всё организует по первому разряду. Глейза хихикала, говорила, что на самом деле Рошер должен быть канцлером при нашей бедности, а Лэрик только вздохнул.
— Докатились… живём, как бродяги… натурально нищие военные.
— Лиловый Чертог вспоминаешь, заяц?
— Не уверен, кстати, что там было лучше, — вдруг сказал Лэрик. — Я вот внезапно осознал, что уже давно кошмары не снились и мозг никто не грыз. Жизнь налаживается… ещё бы каплю молока — я бы дивно и сказочно себя чувствовал… Приятно дышать, ребята.
— Напоследок? — спросила Глейза.
— Да ну! — рявкнул Лэрик. — Мы пойдём и сделаем! Нам надо победить! Ясно⁈
Глейза прыснула.
— Суровый заяц… Лэрик, ты вырос за это время, я то ли радуюсь, то ли тревожусь…
— Лучше радуйся, старшая. Я вырос, если вырос, как раз вовремя. Интересно, у них там есть белая лошадь? Чтобы триумфально въехать в столицу?
— Чурбан надо было выклянчить у лешаков, чурбан, — хихикнул Рошер. — Вот когда бы ты произвёл впечатление…
Вот примерно так мы и прожили этот день. Как будто отдыхали, как будто приводили в порядок нервы… хотя на самом деле какое-то нервное веселье на нас накатывало иногда. Я рассказал, что видел у проводника гитару. Лэрик расфыркался, сказал, что гитара — инструмент дурындосов и офицеров, от струн болят пальцы и вообще не королевское это дело, а Рошер немедленно удрал просить эту гитару на вечерок, из чистого принципа, по-моему — и преуспел.
— У крошки-принца пальчики, как у маленькой девочки, — очень самодовольно сказал Рошер, вернувшись, — так что очень мудро оставить гитару офицеру.
На что Лэрик немедленно огрел его подушкой, они сбили со стола стакан, а Глейза его поймала на лету. И мы первый раз с тех пор, как уехали из Святой Земли, ржали, как в Лиловом Чертоге — и я тоже, я понял, что…
Что как-то уже пережил. Раз могу с ними ржать.
И, видимо, и дальше выживу. Ребята не дадут мне пропасть. Если меня не убьют, я не подохну от горя и не рехнусь. Потому что у меня лучшие на свете друзья.
С которыми можно пройти… через ад.
И мы с Рошером орали «На любовь у гвардии времени в обрез» — я вдруг осознал, что помню слова этой глупости, и августейшие присоединились на втором куплете, а на третьем к нам в купе постучали. Я откинул дверь, а там оказались Эдна, Дэймен и двое лешаков с золотым чертополохом в петлицах — оказывается, офицеры-кинологи, которые на перекладных добирались куда-то вглубь страны в командировку, чтобы привезти из королевского питомника на дальнюю заставу щенят особой породы, следопытов. Эдна сказала:
— Простите, ребята, я случайно услышала…
И Лэрик их пригласил широким жестом. Дэймен как-то замялся на пороге — и Глейза радостно сказала:
— Капитан Дэймен, что вы там стоите, проходите сюда! — а я поймал себя на мысли, что хочу его просто подвинуть за плечи, как маленького мальчика, вовремя остановился и за руку его потянул.
Рошер подвинулся — и Дэймену уже ровно ничего не