Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Что, не помогли деревяшки⁈ — орали с лавок. — Кланяйся не кланяйся!

— Вот вам заступа! Вот вам!..

— Кормчий! — Клещ от борта. — В дыму ход! Слышишь, нет⁈

Слышал. Река несла из-за плотины движение крупного корпуса, который набирал разгон, выгребая из завесы в обход горящего края. Передняя из трёх лодей княжеских, самая большая. Не утерпели, соколики.

— Кутырь! Стакан долой — ядро в ствол! Живо!

— Перекладываю! — Кормовой расчёт крутнулся без вопросов: Тумак выкатил стакан обратно, Сохатый уже подавал ядро, прибойник ударил дважды. — Готов ядром!

— На обвод плотины наводи! Выйдет справа от огня… — Корпус вылез из дыма, белый парус над серым. — БЕЙ!

Гром. Столб встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась, как ошпаренная, вёсла спутались. Вторая уже высовывалась следом — и второе ядро, дозаряженное Хвощом с носа, легло ей в корму. Щепа брызнула над бортом, и обе вжались обратно в дым, откуда донеслась через воду ругань в два княжьих горла.

— Сидеть! — заржал Бес у ларя. — Кто разрешал вставать⁈

Палуба грохнула коротким злым хохотом.

— Хвощ, Кутырь — стаканы обратно! По мысу работаем!

Такт вернулся. Гром — банник — гром. Толпа на берегу уже текла от воды вглубь мыса, через собственный лагерь, опрокидывая котлы, сминая шатры из жердей и шкур, топча тех, кто спотыкался. Веер догнал её ещё раз, у самого лагеря, — прошёл по бегущим спинам, и полоса упавших легла поперёк становища, как просека.

— Бегут! — Луня сорвался на крик. — Кормчий, все бегут!

— Вижу. Хвощ — стой. Не пали.

Хвощ оторвался от колоды.

— Как — стой?..

— Стакан по бегущим — железо в песок. — Я повёл потесью, и «Разящий» двинулся вдоль мыса малым ходом. — Куда им бежать? Мыс языком лежит: кругом вода, позади рощица насквозь да круча. Сами себя в мешок гонят.

Хвощ поглядел на берег, где сотни лесных неслись в тупик к стене. Потом на меня. И широко ухмыльнулся чёрным лицом.

— Понял, Кормчий. Загон.

— Загон. Заряжай — и жди слова. Гром у нас нынче вместо кнута.

А за спиной, за догорающей плотиной, лежал в дыму карман. Князья сидели в нём вроде тихо, но я видел, что они отдышались и копят силы для прорыва. Скоро пойдут всерьёз.

Дальше пушки молчали.

Орда катилась вдоль кромки к городу. Ей некуда было деться, потому что гром бил с воды — и сотни лесных неслись по отмели туда, где темнела каменная стена. Прятаться под стену города, который сами пришли резать. Страх не разбирает, чей камень, — страху лишь бы камень был.

— Куда⁈ — заорали у нас с лавок. — Куда полезли, дурачьё⁈

— Так там же стена!.. Ихняя!.. То есть наша!.. Тьфу ты!

А стена уже встречала.

Сверху ударили луки, и передние на отмели посыпались. Волна смялась у самого подножия, вскипела, заметалась вдоль камня. Городские били в упор, зло, жадно, и до воды долетал их хриплый рёв и ругань. Счастливый рёв людей, до которых дошло, что нынче не их день умирать.

— НАДДАЙ! — грохнула моя палуба.

Гребцы повскакивали с лавок. Махали, орали через воду:

— Наддай, городские-е! Гости к вам! Встречай!

— Слева заходят! Слева, вон побежали!

Кувалда свистел в два пальца так, что закладывало уши. Луня прыгал у ларя. Даже Клещ гаркнул что-то через реку. Стена не слышала, куда там, — но палубе было всё равно, потому что два берега, друг с другом не знакомые, лупили одного врага и орали, как родня.

А я смотрел на дым.

Река несла мне из-за плотины то, чего глазам было не видать. В кармане разбирали вёсла. К трём крупным ладьям стягивались уцелевшие струги — шесть бортов, — выстраиваясь в порядок. Струги вперёд и по бокам. Лодьи за ними, в затылок.

Значит, решили под живыми щитами выйти, паскуды.

Ветер стоял низовой, в лоб беглецам, так что паруса им нынче не помощники, пойдут на одних вёслах, против ветра. Через один-единственный прогал у правого края плотины. Узкие ворота, тихий ход — и мой борт рядом с их дорогой.

Долгая стрельба у меня будет. Хорошая.

Я поднял руку, и Волк на «Нави» увидел сразу, потому что он ждал. Я показал — два пальца к дыму, потом широким махом вниз по реке. Вниз, дальше и правее. Твоё — то, что вырвется.

Волк глядел один вздох. Понял, кивнул, обернулся к Щукарю — и «Навь» покатилась вниз по течению, на дальний рубеж, освобождая мне всю воду перед прогалом. Разумный зверь. Теперь он примет тех, кто сможет вырваться.

Гнусу знак был проще: рука на него, рука на дальнюю кромку. Мелководье стеречь, куда нам хода нет. Гнус закивал так, что чуть шапку не обронил, и струг его пошёл вдоль отмелей.

— Клещ. — Я говорил тихо, и палуба стихала следом за голосом. — Правый табань. Разворот. Кладу борт на прогал.

«Разящий» покатился и встал всем бортом к дымной завесе, к единственным воротам, куда мог выплеснуться враг. Хвощ лежал на колоде. Кутырь навёл кормовое. Ядра сидели в стволах, стаканы стояли у ног расчётов рядком, как поленья у печи.

— Сколько до прогала? — спросил Хвощ, не отрываясь.

— Около восьмидесяти. Бьёте по моему слову, поочерёдно. Лодьи никуда не денутся — им против ветра бежать, а против ветра от ядра не убежишь.

— Понял… — Хвощ огладил ствол ладонью. — Слыхала, милая? Никто не уйдёт необласканным.

Стало тихо. Орда выла под дальней стеной, стена отвечала луками, а наше лежало впереди, в дыму.

По воде ударили множество вёсел.

— Пошли, — сказал я. — Готовьсь!

Первым из дыма вышел струг.

Он выгребал из прогала против ветра, зарываясь носом. Сидел высоко, шёл порожним, гребли там вполсилы. Пустили вперёд как щит — принять первое ядро.

— Идёт! — Луня взвился у ларя. — Первый пошёл! Кормчий, идёт!

— Вижу. Не ори — припас считай.

За первым вылез второй. Следом третий. А в прогале, ещё в дыму, шли большие — три больших корпуса сбились с остальными стругами в кучу, и куча, вывалившись из ворот, повернула вниз по течению. Мимо нас. Правыми бортами к моим стволам, во весь профиль.

Не на меня шли — мимо меня. Только мимо меня нынче дорога платная.

— Клещ! Малый ход, сползаем следом! Борт держать!

— Есть борт держать! Навались, родимые, — работа пришла-а!

И палуба выдохнула всей грудью, словно