Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ (ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ): НЕ ВЫЯВЛЕН.
ПРИМЕЧАНИЕ: НЕ ЖЕВАТЬ.
РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЦЕНА ЗА ШТУКУ: 45 000 ₽ / ШТ.
Я присвистнул. Тихо, но присвистнул. За спиной Толик на полке встрепенулся.
— Денчик, не свисти в хате, денег не будет!
— Это магазин, Толик.
— Тем более, — отрезал он.
Лера подошла сзади, прочитала через моё плечо и медленно выдохнула.
— Сорок пять тысяч, — сказала она. — За конфетку.
— За конфетку, которая может перекричать Промтех, — уточнил я. — И туман. И бой. «Отрицательный побочный эффект не выявлен». Лер, ты понимаешь? Не выявлен. У меня за полтора месяца ни одна вещь в этом магазине не была без подвоха.
— Не выявлен Терминалом, — сказала Лера. — Это разные вещи.
— Ты не веришь Терминалу?
— Я вообще никому тут не верю. — Она помолчала. — Но звучит хорошо, не спорю. Слишком хорошо.
— Значит, надо проверить.
— На ком?
Я посмотрел на Толика. Толик посмотрел на меня.
— Даже не думай, студент, — сказал он. — У меня горла нет. Мне сосать нечем.
— Логично, — признал я. — Правда, сосут не горлом, но… ладно, проехали.
Пока мы разговаривали, Фина, оказывается, сходила в тупик и принесла коробочку из-под «Холодка» с остатками драже. Я посмотрел в лоток резонанса, там ещё оставалось на дне сизой пыли, и амальгамы на пару капель. Мы с Лерой переглянулись.
— Только остаток коробки, — сказала Лера. — Больше ничего не трогаем.
— Только остаток, — согласился я.
Мы вернулись в 0-бис, засыпали в тигель всё, что оставалось, Фина высыпала в камеру драже из коробочки, всё до единого, и аккуратно разровняла пальцем в один слой. Вышло девятнадцать штук. Я прогнал «Режим 3». Пресс вздохнул, иней пробежал по стёклам, реле щёлкнуло три раза, и через минуту у нас в руках была горсть серебристых конфеток, все с одинаковыми тонкими трещинками.
Двадцать штук, если с первой.
Я пересыпал их обратно в коробочку из-под «Холодка». Взял из-под кассы фирменный зип-пакет с синей полосой, положил туда коробочку, заклеил. Вытащил из кармана маркер и написал печатными буквами, с нажимом.
«СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ. 1 шт. — 45 000 ₽. НЕ ЖЕВАТЬ. СОСАТЬ С ДОСТОИНСТВОМ».
— Последнее обязательно? — спросила Лера.
— Обязательно. Иначе кто-нибудь разгрызёт, и будет претензия.
— Кто-нибудь это кто?
— Толик, например.
— Слыш, я тебе сразу сказал, у меня горла нет!
Я опустился на колени, набрал код на Нижнем ящике. Синеватая подсветка встретила меня привычным холодком. Я сдвинул в сторону мешочки с солью, банки с табаком и пристроил пакет в самом углу, рядом с бутылками кваса. Закрыл ящик.
И в этот момент по бронестеклу ночного окошка дробно застучали. Не тростью, не полонезом. Кулаком, быстро, нервно, как стучат в соседскую дверь, когда у тебя прорвало трубу.
Я посмотрел на часы. Дедушкины, с хронографом, они никогда не врут. Пять пятнадцать. Самый глухой час, когда даже нечисть устаёт и расходится по подвалам, а рассвет ещё не решил, приходить ему или нет.
— Кто там в пять утра? — пробормотала Лера.
Я подошёл к окошку и отодвинул заслонку.
За стеклом стояла тётя Люба.
Вид у неё был такой, будто она только что вылезла из горящего трамвая, и, судя по всему, примерно так оно и было. Оранжевый сигнальный жилет весь в копоти, на одной щеке чёрная полоса, вязаная шапка сбита набок и держится на одном ухе. Она тяжело дышала, держась за край окошка обеими руками, а когда открыла рот, оттуда вырвался не голос, а хрип. Сиплый, сорванный, обожжённый, как у человека, который полчаса орал на ветру.
— Крот, — просипела она. — Налей кипятку… хоть сдохни… налей…
— Тёть Люб, вы чего?
— На Литейной… совсем озверели… — Она закашлялась, долго, надсадно. — Ботаны эти, промтеховские… пустили по проводам визжащую гармонику. Я еду, а в кабине такой свист, что перепонки лопаются. И дугой сигнал стрелок перебивает. Я должна диспетчеру по рации отмашку дать, а у меня голоса нет. Совсем нет, Крот. Я сиплю, а она меня не слышит. Застряну на кольце к чертям. А там эти, с вывернутыми локтями, ждут…
Она снова закашлялась и сплюнула в сторону, мне показалось, сажей.
Я уже потянулся за стаканчиком. Кипяток в кулере был, чайный пакетик под кассой. Пятьдесят рублей, тётя Люба всегда берёт без сдачи. И вдруг остановился.
Я ведь только что спрашивал у Леры, на ком проверять.
— Чай не поможет, тёть Люб, — сказал я и снова набрал код на Нижнем ящике.
— Ты чего удумал? — подозрительно просипела она.
Я вытащил пакет, распечатал, вытряхнул на ладонь одно драже и положил в лоток. Серебристая конфетка блеснула в рыжем свете.
— Новинка от поставщика, — сказал я. — Тестовый режим. Первая пятьсот рублей за штуку. Рассосите до стрелки. Только не жуйте.
Позади меня Лера издала странный звук, нечто среднее между кашлем и словом «пятьсот». Я сделал вид, что не услышал.
— Ты меня травить собрался? — спросила тётя Люба.
— Тёть Люб, я вас за полтора месяца хоть раз травил?
Она подумала. Подумала ещё. Видимо, вспомнила, что не травил, хотя мог.
— Ну смотри, Крот, — сказала она. — Если я помру, тебе дядя Юра ведро на голову наденет.
И кинула драже в рот.
Сначала ничего не было. Она стояла, катала конфету за щекой, морщилась от мяты. Потом глаза у неё округлились. Медленно, как у человека, который сел в холодную воду. Она глубоко вдохнула, всей грудью, впервые за весь разговор без хрипа.
Потом открыла рот и сказала то, что тётя Люба всегда говорит, когда удивлена. Коротко, ёмко, из трёх слов, два из которых в приличном обществе не произносят.
Только это было не тётя Люба.
По тупику прокатилось меццо-сопрано. Бархатное, густое, королевское, такое, от которого у меня в позвоночнике всё встало дыбом, как у Коти. Матерная фраза из трёх слов раскатилась по Веретейскому тупику, как первая строчка арии из «Кармен», с таким сиянием в голосе, будто тётя Люба стояла на сцене Большого в бархатном платье, а не у ночного окошка в оранжевом жилете в копоти. Звук ударился о гаражи, отразился от девятиэтажки, вернулся. С козырька над окошком сорвалась сосулька и разбилась о бордюр. У меня за спиной в банке