Хирург из будущего - Федор Серегин

— Вот! — Пётр поднял поварёшку. — А я что говорил? Повар на флоте это душа команды! Без души какая революция?

Фельдман тем временем развернул на столе свежий номер «Матросской правды». Пахло краской и ещё чем-то — может, гордостью. Я пробежал глазами заголовки. «Одесса — красный город!», «Совет рабочих депутатов призывает к оружию», «Воззвание к матросам Черноморского флота». Толково, сжато, по делу.

— Тираж?

— Две тысячи, — доложил Фельдман с гордостью. — Разошлось за полдня. Думаем о втором выпуске.

— Две тысячи, — повторил я. — Хорошая работа.

— Это ещё не всё, — Березовский прищурился. — Пётр, покажи.

Пётр отложил поварёшку, извлёк из-за пазухи сложенный листок и, откашлявшись, начал:

— «Борщевой листок. Выпуск первый. Как выбирать селёдку на Привозе. Селёдка бывает трёх сортов: жирная, очень жирная и царская. Царская — та, что с душком, и её надобно выкидывать за борт, потому как от неё одно расстройство. Так и с властью: которая с душком — ту за борт. А которая свежая — ту на стол. Приятного аппетита, товарищи!»

Грохнул смех. Фельдман хохотал, колотя ладонью по столу. Березовский снимал очки и вытирал слёзы. Матюшенко улыбался широко и открыто.

— Пётр, — сказал я, когда смех утих, — ты гений.

— Да какой там гений, — он смутился и затеребил поварёшку. — Просто я готовлю для людей. Им надо, чтоб вкусно и понятно. Вот я и пишу, как готовлю. Только буквы путаю. Мне б учебник…

— Будет тебе учебник, — пообещал Фельдман. — К следующему номеру чтоб без ошибок.

— Да я ж стараюсь! Каждую букву как родную вывожу! Только они, заразы, путаются — «Б» да «В», «П» да «Т». Но ничего, я их одолею!

Дверь распахнулась, и в кают-компанию ввалился матрос. Лицо красное от бега, глаза сияли.

— Товарищ Туманов! Товарищи командиры! Там народу на площади тысяч пять, не меньше! Все ждут! Митинговать хотят!

Я переглянулся с Матюшенко. Тот кивнул.

— Ну что ж, — я поднялся и одёрнул китель. — Пора. Пётр, борщ подождёт. Сначала речь.

— Есть! — он схватил поварёшку и тут же осёкся. — Я с вами? Можно?

— Можно. Только без поварёшки.

Он растерянно оглядел свои руки, вздохнул и отложил её на стол.

— Ладно. Но я потом заберу. Она мне как родная.

Мы вышли на палубу. Солнце клонилось к закату, и небо над Одессой было оранжевым, с розовыми прожилками. На площади колыхалась огромная толпа: рабочие, матросы, женщины, дети. Красные флаги, плакаты. Я смотрел на это море людей и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — скорее волнение, как перед сложной операцией.

— Ну, Семён Семёнович, — тихо сказал Матюшенко, вставая рядом. — Твой выход.

Я кивнул и двинулся к трибуне. За спиной шли мои товарищи. И это придавало сил.

Площадь у порта гудела. Я вышел из переулка и на мгновение замер — такого скопления народа я не видел со времён похорон Вакуленчука, но тогда толпа была скорбной, а теперь она бурлила. Рабочие в промасленных куртках, портовые грузчики с мозолистыми руками, женщины в платках, прижимавшие к себе детей, мастеровые, студенты, даже несколько лавочников, закрывших лавки и вышедших посмотреть. Пять тысяч человек, а может, и больше. Красные флаги колыхались над головами, кто-то затянул «Марсельезу», но слова путали, и песня рассыпалась.

Я поднялся на трибуну — наспех сколоченный помост, который матросы соорудили утром. За спиной встали Матюшенко, Фельдман, Людмила, Березовский и Плесков. У края помоста пристроился Пётр — он всё-таки увязался за нами и держал в руке не поварёшку, а сложенный листок. Видимо, текст речи или нового рецепта.

Я поднял руку. Гул начал стихать — медленно, неохотно, как затихает ветер перед грозой. Тысячи лиц обратились ко мне, и я почувствовал ту самую тяжесть, что всегда наваливалась перед сложной операцией.

— Товарищи! — голос разнёсся над площадью. — Две недели назад мы ушли из этого города. Ушли, потому что не были готовы — ни плана, ни базы, ни уверенности в завтрашнем дне. Сегодня мы вернулись. И мы готовы.

По толпе прокатился гул. Я дал ему утихнуть.

— С сегодняшнего дня Одесса — красный город. Власть принадлежит Совету рабочих депутатов. Полиция разоружена, жандармы изгнаны. Чиновники, которые ещё вчера грабили народ, теперь отчитываются перед нами. Мы взяли Арсенал — теперь у нас есть оружие. Взяли казну — теперь есть средства. Взяли власть — и теперь она ваша.

— А что с теми, кто не за нас? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Ничего. Мы не мстим и не караем. Те, кто не хочет с нами, могут уйти. Но те, кто остаётся, должны понимать: здесь новый порядок. Хлеб не дорожает каждый день, за правду не расстреливают, а рабочий человек — не быдло, а гражданин.

Толпа взорвалась криками. Люди обнимались, плакали женщины, старый грузчик в первом ряду сдёрнул картуз и вытирал глаза. Я дал им прокричаться и снова поднял руку.

— Но этого мало! — продолжил я, когда шум стих. — Одесса только начало. Мы должны вооружить каждого, кто готов бороться. Создать боевые дружины. Подготовиться к тому, что царские войска попытаются вернуть город. И быть готовыми дать отпор.

— Где брать оружие? — выкрикнул молодой парень в кепке у самого помоста.

— Оружие есть. Мы захватили Арсенал — триста двадцать ящиков с винтовками, пятьсот револьверов, два пулемёта. Хватит на тысячу человек. Но оружие получат не все — только те, кто готов пройти обучение, подчиняться приказам и понимает, что революция это порядок, а не погром.

— А где записываться? — раздался ещё голос.

— Вон там, — я указал на столы, которые матросы выставляли у края площади. — Там работают товарищи Березовский и Плесков. Запись добровольная, никто не тянет силой. Но помните: кто не с нами сейчас — будет жалеть потом.

Толпа загудела, задвигалась. К столам потянулись люди: молодые и старые, рабочие и бывшие солдаты, несколько студентов решительно сдёрнули фуражки. Я смотрел на них и чувствовал, как напряжение последних дней медленно отпускает. Мы действительно создали базу на суше — не на день, не на два, а на недели, может, на месяцы.

Матюшенко тронул меня за плечо.

— Хорошая речь. Но не расслабляйся — теперь самое трудное.

— Знаю.