Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

побеге. Он познакомился со ссыльным врачом, который научил его, как симулировать ишиас, чтобы уклониться от дальнейшего пути и задержаться в местной больнице под нестрогим надзором. Симуляция требовала большой силы воли, но в случае успеха ишиас не поддается проверке. Если Троцкий поедет дальше и попытается сбежать из Обдорска, то ему придется преодолеть лишних 500 верст по ледяной пустыне, и потому он решился последовать совету доктора и остаться на несколько лишних дней в Березове. Там он нашел местного крестьянина, который согласился помочь. Троцкому пришлось выбирать один из трех путей: в некоторых отношениях дорога на Тобольск, по которой они ехали, была удобнее, но на ней его легче поймать; северный путь через Урал в Архангельск и Финляндию был и труден и опасен; и тогда он решил отправиться прямиком через тундру на юго-запад, через реку Сосьва, в горняцкий поселок на Урале — конечный пункт узкоколейки, смыкавшейся с пермской линией. Его крестьянский помощник нашел проводника, местного пьяницу-зырянина, который знал дорогу в тундре и говорил по-русски и на местных диалектах. Ударили по рукам. Проводник купил для путешествия оленей и шубы, которые должны были достаться ему в конце пути.

Незадолго до дня побега Троцкий сделал вид, что ему стало лучше. Вечером накануне побега он пошел на спектакль любительского театра, который давал чеховскую пьесу. В антракте он подошел к исправнику и сказал ему, что чувствует себя гораздо лучше и может в ближайшее время отправиться в Обдорск. Исправник был очень доволен. В полночь Троцкий, не без тревоги вверив себя в руки пьяного проводника, взял путь на юг.

У них ушла неделя — сани двигались круглые сутки, — чтобы пересечь тундру, где расстояний «никто не мерил, кроме архангела Михаила». Проводник, как зверь, инстинктивно чувствовал направление и тундру. Как большинство остяков и зырян, он постоянно напивался и засыпал, к ужасу пассажира, который смотрел, как сани зарываются в глубокие сугробы, и боялся погони. Сидя без еды, питья и сна, Троцкий то и дело пихал и толкал ямщика, даже срывал с него шапку, чтобы его прохватило морозом и выбило хмель. Когда случалось проезжать мимо остяцких кочевий, к счастью малочисленных и редких, ямщик останавливался и пропадал, а пассажир находил его либо за буйной попойкой с остяками, их женами и детьми, либо где-нибудь на полу без сознания. По дороге главный из трех оленей, вожак, захромал, остальные выбились из сил. Животных пришлось оставить и купить новых. Это случалось опять и опять, и Троцкому пришлось вместе с остяками охотиться за оленями.

Несмотря на неудобства и злость, он был счастлив, что не сидит на месте, и во все глаза смотрел на величественную красоту белой пустыни и уродливую убогость жизни в остяцких кочевьях. Большую часть времени он боролся со сном, а когда они останавливались на снежных пустошах, чтобы развести костер и вскипятить чаю из растопленного снега, он усаживался у огня и бегло записывал впечатления, которые затем войдут в книгу. Даже напряжение побега и ужас перед тундрой не могли унять в нем исследователя и литератора. Он делал заметки о ландшафте, о растительности, о разнообразии следов, оставленных на снегу волками, лисами, горностаями, лосями и другими животными, о своих разговорах с ямщиком, об обычаях и нравах местного населения (почитавшего за первейшее лакомство сырую рыбу, которую надо есть живьем, пока она еще трепыхается в руках), об униженном, рабском положении женщин, об охоте на оленей, о том, как ведут себя охотники и их добыча, и о тысяче прочих вещей.

По мере приближения к Уралу поселения попадались все чаще, и любопытство встречных людей начинало доставлять затруднения. Троцкий выдавал себя то за купца, то за инженера из полярной экспедиции на пути домой. Ему пришлось призвать на помощь всю свою находчивость, чтобы правдоподобно отговариваться, когда ему упорно предлагали товары на продажу и когда он натыкался на кого-то из тех, кто был знаком с членами полярной экспедиции, из которой Троцкий якобы возвращался. Но все обошлось, и наконец он добрался до Богословски, конечного пункта узкоколейки.

Через сутки поезд унес его на запад от Перми, через Вятку и Вологду в Петербург. «В первые минуты, — вспоминал он позднее, — мне показалось тесно и душно в просторном и почти пустом вагоне. Я вышел на площадку, где дул ветер и было темно, и из груди моей непроизвольно вырвался громкий крик — радости и свободы!» Его обуревала такая радость, что он сделал все самое неразумное: поехал в Петербург, где его знала каждая полицейская собака, и дал жене телеграмму о приезде, попросив встретить его по пути. Седова не поверила своим глазам: когда пришла телеграмма, петербургские газеты все еще подробно описывали продвижение партии ссыльных руководителей Совета на север.

Глава 7

1907 год стал годом царского возмездия. После переворота 3 июня был полностью восстановлен режим самодержавия и началось столыпинское царство террора. II Думу распустили. Новый закон лишил избирательных прав основную часть народа; и только после этого прошли выборы в новую Думу. Депутатов II Думы от социал-демократических партий депортировали в Сибирь. Революционные партии были разгромлены, их клубы и газеты закрыты, с тысячами их членов зверски расправились. На политической сцене господствовали военные трибуналы и виселицы. Даже умеренные либералы, которые еще недавно надеялись договориться с царем, подвергались преследованиям и унижениям. Нас приглашали в должности, горько жаловался Милюков, пока считали, что за нами стоят силы красных; нас уважали до тех пор, пока считали революционерами; но так как мы оказались чисто конституционной партией, нас сочли бесполезными.

Социалистические веяния, недавно повсеместные, ослабели и сошли на нет. В 1905 году, казалось, все сочувствовали социализму, теперь же от него отреклись почти все. Тех, кто продолжал отстаивать социалистические убеждения, набралось бы не больше горстки, но даже и они поддались всеобщему чувству разочарования и замешательству. Социалисты снова отступили в подполье, из которого недавно вышли, полные надежд. Но насколько легче было им объединяться в нелегальные кружки до 1905 года, чем сейчас, с сокрушенными сердцами, опять браться за подпольную работу. Они словно очутились там же, с чего начинали, но без прежней веры и отваги. Кто-то не хотел продолжать борьбу в подполье, надеясь работать в открытую, в пределах, дозволенных установленным 3 июня режимом. Другие, презирая любые старания приспособиться к победившей контрреволюции, из подполья отчаянно пытались продолжить войну не на жизнь, а на смерть, и в большинстве своем бойкотировали те немногие