Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Вёдрами. Смолу. Волк оскалился.

Стрела чиркнула по шелому, дёрнув голову. Он мотнул башкой и присел ниже. Лучники пристрелялись, били теперь слитно. Над «Навью» стоял непрерывный стук, щиты вдоль борта щетинились древками. Долго так кружить не выйдет.

Долго и не надо. Ещё десяток вздохов, другой…

— ВОЛК! — послышался крик с носа. — В воде! В воде головы, гляди! Наши плывут!

Волк перекинулся к борту.

Две — нет, три, — тёмные точки виднелись в тридцати саженях ниже пожара. Плыли вразмашку, наискось течению, прочь от плотины. Одна голова встала на месте, крутнулась — искала остальных.

Эта, которая искала, и была Кормчим. Волк узнал бы его в любой воде.

— Щукарь! К пловцам! Забирай ниже!

— Вижу-у! — Дед налёг на потесь. — Вожжи правые добери! Шверт левый в воду! Помалу, помалу, не подрежь их, дурни!

«Навь» покатилась вниз, срезая пловцам дорогу. Стрелы шли следом — с плотины били вдогон, и вода вокруг голов вскипала белыми стежками.

— Стрелки! — Волк вскинул руку. — По лучникам! Не подпускать близко! Бей!

Залп хлестнул по настилу, и стежки вокруг пловцов поредели. Стрелки работали злым ладом: нога в стремя, крюк за тетиву, разогнулся, болт и выстрел. Волк, бросив свой самострел, сдёрнул с крюков багор.

Первая рыжая голова подошла к борту.

— Хватайся!

Рыжий взялся за багор одной лапой — вторая прижимала что-то к груди, — и Волк с Брагой вздёрнули его через планширь. Рыжий свалился на настил и разжал кулак: на ладони, на порванном гайтане, лежал медный крестик.

— Не потерял, — просипел он. — Тимохе отдать…

— После отдашь! — Волк уже вёл багром вторую голову. — Хватайся, зараза!

Бес взлетел по багру сам, как по лестнице, — мокрый, скалящийся, с рассечённой бровью.

— А я говорил — роскошь! — Он рухнул рядом с Рыжим и заржал, стуча зубами. — С ветерком, с песней! Не то что под Городцом, брат!.. А Гнуса взяли? Гнус где⁈

— Ворон берёт! — крикнули с кормы. — Вон, у струга своего тащат!

Третьим был Кормчий.

Он подошёл к борту злыми ровными гребками, и за багор взялся так, что древко хрустнуло. Волк потянул — и через борт перевалилось мокрое, чёрное от копоти, с ожжённой левой скулой и глазами, от которых Брага рядом попятился.

Водяной, подумал Волк. Чистый водяной, только что из омута. Такому в глаза глянешь — и сети сам бросишь.

Кормчий встал на настиле, качнулся, нашёл взглядом Волка.

Волк приготовился.

— Ты… — Голос у Ярика был сорванный. — Приказ был — стоять ниже.

— Был.

— Ладно. — Ярик утёр рот и оскалился. — Спорить после будем. Живы — и ладно.

И тут за их спинами взялась смола.

Она взялась на всех четырёх разом, будто сговорившись. Рёв прошёл над водой. Жар докатился до «Нави». Огонь прыгнул с брандеров на чужие борта, побежал по смолёным канатам, взял настил, лизнул ближний парус — и парус вспыхнул весь, от шкаторины до шкаторины, осветив плотину до последней доски.

На плотине закричали.

— Красиво горит, — сказал Бес с настила. Он так и сидел в луже, привалившись к борту, и глядел на дело рук своих. — Ох, красиво…

— ЩУКАРЬ! — Кормчий уже стоял у мачты, и сорванный голос его перекрыл рёв пожара. — ОТВАЛИВАЙ! Право на борт, уводи к стрежню! Дорогу «Разящему» дай!

— Пошла, родимая! Вожжи трави!

«Навь» покатилась прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки, и за её кормой открылась чистая вода — а на воде уже ждал «Разящий».

Плотина горела во всю ширину. Канаты лопались с звоном, струги расползались, волоча за собой огонь, а с настила сыпались в воду люди.

Кормчий поднял голову. В глазах его стояло пламя.

— ХВОЩ! — заорал он в темноту. — БЕЙ!!!

Ночь стояла тихая, и тишина эта была нехорошая.

Путята шёл по портовой стене, трогая ладонью холодный камень, и камень был единственным, что этой ночью не врало. Камень держал. Всё остальное — держалось.

Люди спали вповалку прямо на боевом ходу, подстелив кто щит, кто свёрнутый кафтан. Меж ними горели малые огни в горшках, и у огней сидели те, кому не спалось. Таких было много. Путята шёл, переступая через ноги, и считал — по привычке, которую не мог из себя выбить. Дружины его, братчинной, вчера утром стояло восемь десятков. К ночи в строю осталось сорок шесть. Стражи городской уцелело поболе, сотни полторы, да ополчения мужицкого сотни три с посадскими вперемешку. Вот и вся сила.

У третьей бойницы сидел Гюрята и точил топор. Шестнадцать лет парню, в братчину вписался по весне, отцовым именем. Топор был наточен ещё с вечера — Путята слышал по звуку, что железо давно звенит, а не шуршит, — но парень всё водил бруском как заведённый.

— Порежешь лезвие, — сказал Путята.

Гюрята вскинулся, брусок соскочил.

— Я, воевода, это… не спится.

— А ты поспи. Утром сон дорогой будет, не купишь.

— Да я не боюсь! — Парень сказал это громко, и сосед под стеной заворочался. Гюрята втянул голову и договорил шёпотом: — Я, дядька Путята, не боюсь. Просто руки сами. Им занятие надо.

Врёт. И правильно делает, что врёт. Вояка начинается с этого вранья.

— Тогда вон, стрелы перебери. У Сновида в коробах намешано — свои, чужие, ломаные. Разложишь по перьям — цены тебе не будет.

Парень укатился к коробам, довольный, что при деле. Путята поглядел ему вслед. К полудню его убьют. Может, к обеду, если стена постоит. Хороший парень, руки ловкие, отец за него просил — пристрой, Путята, к делу, пусть при тебе…

Вот и пристроил. Вот и при мне.

Он пошёл дальше.

Под навесом у башни лежали раненые — три десятка тяжёлых, которых не снесли в город. Пахло калёным железом, палёным мясом и травами, которые жгла знахарка Милуша. У крайней лежанки Путята остановился.

Сновид уже не проснётся. Это было видно по лицу — оно уже разглаживалось, отпускало всё, что держало его: и службу, и раны, и три свадьбы, на которых он пил старшим дружкой. Стрела взяла его вчера у мостков, когда они вдвоём прикрывали последний заслон, и он ещё сам дошёл до ворот, сам, только держался за бок и ругался, что сапог хлюпает.

Много лет плечом к плечу. Начинали вместе — два сопляка в страже у старого посадника, делили один тулуп на двоих в зимних караулах.

Путята постоял, снял шапку, надел обратно.

Спи, брат. Утром догоню.

С реки тянуло гарью. Он подошёл к