Хирург из будущего - Федор Серегин

— А если эскадра вернётся? — спросил Березовский. — У них два броненосца, у нас два. Заблокируют порт…

— Пошлём миноносец на разведку, — перебил я. — Убедимся, что путь свободен. Если эскадры Кригера нет в порту — входим. Если есть — ждём в море. Думаю, они ушли в Севастополь пополнить запасы и перегруппироваться. У нас окно в пару недель.

— А что, если отправить миноносец не только на разведку, но и в другие порты? — вдруг предложил Матюшенко. — Николаев, Херсон. Пусть проведут агитацию, разведают обстановку, может, приведут подкрепление.

— Дельно, — кивнул я. — Как вернёмся в Одессу и убедимся, что безопасно, — отправим двести шестьдесят седьмой с поручениями.

— Решено? — Люлька обвела взглядом собравшихся. — Идём в Одессу?

— Идём в Одессу, — подтвердил я.

Все закивали. Фельдман вдруг поднял руку.

— Есть ещё кое-что.

Все повернулись к нему.

— Ещё в Феодосии я связался с местными товарищами, оставил шифрованное письмо для пересылки в Петербург. Не хотел говорить раньше времени. Но если идём в Одессу, там есть явки, через которые можно получить ответ.

— Кому написал? — спросил я.

— Через цепочку — Красину. Леониду Красину. Это наш человек, отвечает за связь с заграничным центром. Если письмо дошло, сможем наладить контакт с Лениным.

Сердце забилось быстрее. Ленин. Красин. Цепочка, которая в реальной истории сработала позже, сейчас сработает раньше.

— Отличная новость, — сказал я вслух. — Если Красин получил письмо, у нас появится связь с Женевой. А это поддержка, координация, оружие, деньги. Всё, чего не хватает.

— Если, — хмыкнул Березовский. — Пока только «если».

— Пока у нас есть план, — возразила Люлька. — Одесса, база, связь с центром. Достаточно, чтобы начать. Остальное — по ходу.

— Вот и славно, — я поднялся. — Действуем так: ждём ещё пару дней, убеждаемся, что эскадра ушла. Потом курсом на Одессу. Как войдём в порт — миноносец уходит на разведку. Всем готовиться.

Все задвигались, обсуждая детали. Пётр, тихо сидевший в углу с открытым ртом, вдруг подскочил:

— А я что? Мне что делать?

— Тебе борщ варить, — усмехнулся я. — И готовься вести «Борщевой листок». Будет газета — будет твоя рубрика. Обещаю.

— Есть! — он вытянулся, чуть не опрокинув стул. — Борщ и «Борщевой листок»! Будет сделано в лучшем виде!

Я вышел на палубу. Море спокойное, небо серое, впереди за горизонтом лежала Одесса. Теперь у нас был план.

Через два дня Фельдман и Березовский запустили печатный станок. Трофейное оборудование из Феодосии — ручной пресс и ящик с литерами — установили в тесной каморке рядом с камбузом, которую раньше занимал боцманский рундук. Теперь это гордо называлось «редакцией», и Фельдман собственноручно приколотил над дверью табличку «Матросская правда».

Я заглянул туда ближе к полудню, привлечённый шумом. Внутри творилось нечто среднее между типографией и цыганским табором. Фельдман, закатав рукава, склонился над станком и вручную накатывал краску на литеры. Кончик носа у него был перепачкан, и сам он напоминал рассеянного профессора, забывшего обо всём, кроме своего изобретения. Березовский стоял рядом с оттиском первой полосы и хмуро его разглядывал.

— «Восставший броненосец „Потёмкин“ присоединился к революции», — читал он вслух, шевеля губами. — Сухо. Надо что-то более ударное.

— «Восставший броненосец» — нормально, — возражал Фельдман, не отрываясь от станка. — Главное факты.

— Факты точные, а заголовок скучный. Надо, чтоб в глаза бросалось!

Вокруг суетился Пётр. Он заглядывал Фельдману через плечо, хватался за детали станка и тут же ронял их, отбегал к двери и возвращался. Поварёшка мелькала в воздухе, как дирижёрская палочка, и я всерьёз опасался, что он кого-нибудь заденет.

— Товарищ Фельдман! — Пётр дёрнул его за рукав. — А моя рубрика? «Борщевой листок»! Я уж и название придумал, и рецепт записал! Мне б только буковки набрать!

— Подожди, Пётр, — отмахнулся Фельдман. — Дай первую полосу закончить.

— Так я ж помогаю! Вот, глядите!

Он вытащил из кармана смятый листок с корявыми буквами и кляксами.

— «Руцепт борща по-потёмкински, — прочёл Березовский, щурясь. — Брать свёклу, капусту, моркву, мясо… А это что за слово? „Душу“?»

— Ну да! — Пётр просиял. — Душу! Без души какой же борщ? Я всегда говорю: главное душа. Ежели без души готовишь, то и еда без души выйдет. А это уж не еда, а одно название!

Фельдман оторвался от станка и уставился на Петра, будто увидел его впервые.

— Пётр, — произнёс он медленно, — ты понимаешь, что твоя рубрика может стать самой популярной в газете?

— Правда? — Пётр замер. — Честно? Не шутите?

— Не шучу. Люди устали от политики. Им нужно что-то простое, живое. Твои рецепты то что нужно.

— Ну вот! — Пётр повернулся ко мне, сияя. — Я ж говорил пригожусь! А вы всё: «Пётр, не мешай, отойди». А я вот он!

— Только, Пётр, — я поднял руку, — давай без ошибок. Пусть Фельдман проверит текст перед печатью. А то напишешь «свёкла» через «ять» — засмеют.

— Так я ж и говорю пусть проверят! Я ж неграмотный почти, я ж повар, а не писатель. Но ежели надо и писателем стану! Я всё могу!

Фельдман и Березовский переглянулись и рассмеялись. Я тоже улыбнулся. В этой каморке, пропахшей краской рождалась легенда. Первый номер «Матросской правды» должен был выйти завтра утром, и я знал — его будут читать не только матросы, его будут передавать из рук в руки в портах, рассылать по кораблям, может, даже доставят в Петербург.

— Ладно, — сказал я, отступая к двери. — Не мешаю. Завтра жду первый номер у себя на столе.

— Будет! — гаркнул Пётр, вытягиваясь. — «Борщевой листок» будет в лучшем виде!

Я вышел в коридор. За спиной ещё слышались голоса: Фельдман объяснял Петру про наборные литеры, Пётр ахал, Березовский хмыкал. Из таких мелочей и строилась революция. Не только из выстрелов и речей, но и из каморок, где люди спорили о заголовках, придумывали рубрики и верили, что их слово что-то изменит.

Ночь опустилась тихо, звёзды крупные и яркие. Я сидел на корме, пристроив на коленях толстую тетрадь в кожаном переплёте, нашёл в