Боярский сын. Воин. Часть 3 - Алексей Владимирович Калинин

— Ты — Дружинник, Ефросинья, — сказал я. — Ты сильный маг. И ты доказала, что у тебя есть честь. Когда всё это закончится, если захочешь… двери рода Ярославских будут для тебя открыты. Мой отец уважает сильных людей. А я… я своих не бросаю. Да и с открытием истины всё станет гораздо легче.

Она подняла на меня глаза, улыбнулась и кивнула.

Я откусил здоровенный кусок говядины, чувствуя, как сок течёт по подбородку силиконовой маски.

— У меня к тебе будет ещё одна просьба, Елисей, — проговорила Ефросинья негромко и положила ладонь на моё колено. — Давай закончим то, что начали на моём дне рождения? Пусть эта ночь будет только нашей!

Весенний ветер пробирал до костей. Он забирался под рваные воротники и весело кусал за уши.

— Ешь, ешь, Кузьма, наедай шею, — прошамкал беззубым ртом старик по имени Афанасий.

Он подмигнул своему соседу по очереди хмурому, высокому мужику, чья когда-то добротная армейская куртка теперь напоминала засаленный кусок брезента.

— А что это за хавчик такой? С какой радости он халявный? — прищурился Кузьма, переминаясь с ноги на ногу.

В его глазах читалось недоверие человека, который привык получать от жизни только пендали.

— Это князь Долгополый бесплатно раздаёт, — ответил старик и плотнее закутался в драповое пальто, перевязанное бельевой верёвкой.

— Ну ни хрена себе, — Кузьма шмыгнул красным носом. — С какой это радости князь так расщедрился? Им милостям обычно снега зимой жалко. Чтобы аристократ, да на свои кровные бичей кормил? Что-то хрень какая-то…

— Да вот, видишь, как получается. Князь решил подзадобрить простой люд. Сам вишь, какие времена настали, — изрёк старик и воздел грязный палец к хмурому небу. — Опасные земли прут, твари лезут из всех щелей. Никаких богатств не сбережёшь, ежели Империя рухнет. Вот и хочет он людям помочь, грехи, видать, замаливает перед Господом.

— Ну вот так вот… И правильно. Людям-то оно всяко полезнее будет, — пробасил здоровяк, глядя, как над полевой кухней поднимается обалденно пахнущий пар. — Всё-таки все свои миллиарды с собой в могилу не утащишь, а тут человеки хоть сыты будут. Желудок-то не обманешь, он, падла, жрать просит каждый день.

— А ещё поговаривают, Кузя, что здесь из нашей братии на работу устраивают! — заговорщицки зашептал старик, придвинувшись поближе.

Кузьма поморщился и чуть отвернулся. От старика разило перегаром, немытым телом и застарелой мочой.

— Да-да! Берут, приглашают, устраивают. Если ты мужик здоровый и нормальный, руки-ноги на месте, башкой не больной, то и тебя на стройку возьмут.

— Ух ты! И без документов? У меня паспорт ещё три года назад в электричке подрезали.

— Да и хрен с ним, с паспортом! — отмахнулся старик. — Что же там, в самом деле… Если нет бумажки, значит, не человек, что ли? Там уже как себя покажешь. Поговаривают, что Анисим, который с нами на теплотрассе прошлой зимой кантовался, вот он тоже прошёл. И уже в бригадиры метит! Ему там и документы новые справили, у князя-то на стройке. Работает и в ус не дует. Бабки гребёт!

— Так то поговаривают, — хмыкнул Кузьма. — А на самом деле как?

— А на самом деле я его сам видел! — горячо зашептал Афанасий, брызгая слюной. — Харя у него здоровая стала, в плечах раздался! И живёт он теперича в нормальном доме, а не в подвале с крысами. В тепле, в сытости! Во как!

— Ну что ж, это хорошее дело, — проговорил Кузьма. — Хоть кому-то в этом мире подфартило! Во, как раз и мне фарт упал!

Очередь наконец-то дошла и до Кузьмы, он протянул помятую алюминиевую миску.

Мужчина в белом фартуке, накинутом поверх тёплой куртки, хмуро взглянул на него. В его глазах не было ни капли сочувствия. Он зачерпнул половником перловую кашу с кусками тушёнки и плюхнул в миску, так что жирный бульон едва не выплеснулся на края.

— Жуй-жуй, голодранцы. И вспоминайте щедрость князя Фрола Терентьевича Долгополого, — заученно, как попугай, бросил повар.

Кузьма поклонился, буркнул слова благодарности и торопливо отошёл прочь, жадно втягивая носом аромат мясного варева. Он присел на корточки у бетонного забора и принялся трапезничать.

Господи, как же это было вкусно!

Горячая каша обжигала горло, падала в пустой желудок благостными комками. Когда он уже почти прикончил порцию, и начал скрести дно куском черствого хлеба, к нему снова подошёл Афанасий.

— Слушай, Кузьма… А ты сам-то не хочешь себя на стройке попробовать? А что бы и нет? Парень ты вроде здоровый, кость широкая. А то ить как… ежели с нашим людом поведёшься, то сопьёшься в край и замёрзнешь по зиме, как синяк подзаборный. А так хотя бы шанс будет. Ты ж кем в прошлой жизни был? В солдатах вроде ходил?

Кузьма тяжело вздохнул, вспоминая то, что так старательно пытался утопить на дне бутылки. Служба на Рубеже. Кровавый снег. Твари, разрывающие его товарищей на куски. Контузия, госпиталь, медалька, которая оказалась на хрен никому не нужна в мирной жизни, и которую он пропил одной из самых последних вещей. И водка. Много водки. Проваливался в беспамятство и вновь выныривал наружу…

— Ходил. Да сплыл, — мрачно отрезал он.

— Ну вот. А сейчас если пить не бросишь, то через годик-другой скопытишься, — безжалостно припечатал старик. — А тут как раз один про такого человека спрашивал. Крепкого, чтобы мешки таскать мог. Вот если хочешь, сведу я тебя с ним. Может, и встанешь обратно на дорожку ровную. Поднимешься наверх. Ну а как поднимешься, так и вспомнишь про меня, про Афанасия Рябого. Да поставишь стопочку беленькой по старой памяти.

— Если всё нормально будет, Афанасий, я тебе не стопочку поставлю, а бутыль целую! Да закуски ещё сверху навалю! — усмехнулся Кузьма, чувствуя, как от сытной еды внутри разливается тепло. А тут ещё шевельнулась робкая, давно забытая надежда. — Где тот человек?

— А вон, гляди, в машине сидит.

Афанасий махнул узловатой рукой в сторону неприметной тёмно-синей «Нивы», припаркованной чуть на отшибе от пункта раздачи еды. Кузьма поднялся, хрустнул коленями, и подошёл ближе. Заглянул в приоткрытое окно. На него уставились два холодных глаза.

— Ты, что ли, Кузьма? — спросил мужчина за рулём.

Голос у него был ровный, лишённый всяких эмоций.

Кузьма