Развод. В одном направлении - Ева Шах

Для бизнеса это было золото.

Для человека — яд, если впустить слишком близко.

Однажды, глубокой ночью, мы действительно остались вдвоём в переговорной. Презентация для инвестора, три часовых пояса, сорванные дедлайны, все вымотаны. Я вернулся за ноутбуком и увидел, что она заснула прямо за столом, уткнувшись лбом в бумаги. Я накрыл её пиджаком. Она проснулась, посмотрела на меня с благодарностью, в которой было уже больше, чем профессиональная лояльность.

Тогда надо было отступить.

Я не отступил.

Не потому, что собирался крутить роман на фоне корпоративного кризиса. Я не настолько туп. Просто в какой-то момент оказалось приятно, что рядом есть человек, который не просит от меня объяснить, почему я опять поздно, не смотрит с укором за очередной пропущенный ужин и не напоминает, что дети уже спят. С Алисой всё было функционально. Чисто. Управляемо.

А потом я заметил, что жду её сообщений чуть быстрее, чем должен. А дома, наоборот, всё чаще надеюсь, что Варя уже уснула. Чтобы не видеть этот её взгляд. Не скандальный, не слезливый. Уставший. И очень прямой. Такой взгляд не кричит: «ты плохой». Он спрашивает: «а я в этой жизни вообще ещё существую, кроме как в графике твоих обязательств?»

Самое мерзкое в том, что я видел этот вопрос и всё равно шёл дальше по накатанной.

Когда Варя открыла дверь, я понял: да, она уже всё знает.

Белая рубашка. Джинсы. Босые ноги. Хвост. Лицо спокойное настолько, что любой дурак насторожился бы. Я был не дурак. Но, видимо, слишком поздно умный.

— Привет, — сказал я. — Можно войти?

— Зависит, — ответила она. — Ты как пришёл? Как муж, как обвиняемый или как доверенное лицо Зориной А.В.?

У меня дёрнулась щека. Прекрасное начало. Очень Варя. Точно, зло, без лишних украшений.

Я вошёл. Кухня была прежней. Стол, на котором мы когда-то ели дешёвую пиццу из коробки, спорили о будущем, смеялись над сломанным чайником, мирились после ерунды, придумывали имена детям ещё до того, как они появились. Теперь на нём стояла тарелка с холодными макаронами в форме динозавров. Почему-то именно от этой детали мне стало хуже всего.

Варя не села. Осталась стоять, опираясь бедром о край стола, скрестив руки на груди. Оборона. Или суд.

— Ну? — спросила она. — Что ты хочешь мне сказать? Только экономь слова. Прессу я уже прочитала, школу тоже прошла. Удиви меня чем-нибудь живым.

Если я когда-нибудь буду писать пособие «Как разрушить брак с сильной женщиной», первой строкой там будет: «Не жди, пока она начнёт говорить как твой лучший аналитик. К этому моменту ты уже всё пропустил».

Я сел. Посмотрел на неё. И впервые за очень долгое время решил не выкручиваться.

— Варя, я облажался, — сказал я.

Она моргнула.

— Извини, что? Повтори, пожалуйста. Кажется, у меня в ухе помехи. Ты только что признал, что облажался?

— Да.

Она прищурилась.

— С какого именно конца этой прекрасной конструкции начнём? С офшоров, с доверенностей или с блондинки?

Я посмотрел ей в глаза.

— Начнём с того, что я не спал с Алисой.

Секунда.

Потом Варя расхохоталась. Коротко, резко, почти зло.

— Боже, — сказала она. — Какое счастье. Ты предлагаешь мне шампанское по этому поводу открыть? «Дорогая, я тебя не предавал телом, только логистикой, юридически и эмоционально». Это новая премиальная услуга?

Я сжал зубы.

— Я говорю не это. Я говорю, что я впустил её туда, куда должен был впускать тебя. В рабочую часть жизни. В решения. В доступ. И да, это предательство.

Слова повисли между нами. Тяжёлые, как мебель, которую поздно двигать, потому что пол уже поцарапан.

Она смотрела молча. И я видел: этого недостаточно. Но хотя бы это было правдой.

---

Глава 4. Варя

Глава 4. Варя

Смешнее всего в мужских признаниях то, что они почти всегда считают себя великим поступком. Неважно, о чём речь. О забытом юбилее, о проигранных деньгах, о женщине на стороне, о лжи. Мужчина, сказавший «да, я облажался», уже внутренне немного ждёт медаль. Хотя бы маленькую. На ленточке. «За мужество в районе собственной вины».

Егор сидел напротив меня, уставший, взвинченный, непривычно честный. Красивый, чёрт бы его побрал. Вот что особенно несправедливо. Если бы мужчины, причиняющие боль, хотя бы становились при этом объективно уродливее, жить было бы проще. Но нет. Сидит. Щетина, серьёзный взгляд, руки сильные, голос низкий. Прямо рекламный плакат «ошибка, в которую приятно вляпываться повторно».

Я смотрела на него и чувствовала сразу всё: злость, унижение, усталость, нежность, желание швырнуть в него тарелкой и странное дурацкое облегчение оттого, что он наконец перестал делать из меня идиотку.

— Ладно, — сказала я. — Допустим. Не спал. Аплодисменты этике в особо тяжёлых обстоятельствах. Но ты ведь понимаешь, что для меня проблема вообще не в том, был у вас секс или нет?

— Да, — тихо ответил он.

— Нет, Егор, — покачала я головой. — Не «да» как вежливый звук. А правда понимаешь?

Я шагнула ближе, потом снова остановилась. Села бы — стало бы мягче, а я не хотела мягче. Мне и так слишком долго приходилось сглаживать острые углы ради его графика, детей, праздников, гостей и того, чтобы «не выносить сор из избы». Сор, кстати, отлично копится именно в тех избах, где все очень прилично молчат.

— Ты понимаешь, как это выглядело? — спросила я. — Я сижу на родительском собрании, как последняя отличница семейного быта, и вдруг узнаю, что у моего сына есть ещё одна взрослая женщина, которая имеет право его забрать. По документам. По твоим документам. Не потому что меня сбила машина, я лежу в коме и вы экстренно спасаете ситуацию. А потому что ты просто решил, что так удобнее.

Егор потёр лоб.

— Я не думал, что это зайдёт так далеко.

Я моргнула.

— Прекрасно. Давай это вышьем на семейном гербе. «Дорин. Не думал, что зайдёт так далеко».

Он на секунду закрыл глаза. Ему было больно. Я видела. И это не приносило мне того удовлетворения, которое, наверное, должно было бы. Когда долго любишь человека, его боль перестаёт быть