Народный юрист II - Алексис Опсокополос
Она перевела дыхание и последние слова произнесла почти шёпотом, который пробирал посильнее, чем крик:
— Чтоб они сгорели, все эти пряники. Сгорели вместе с этой фабрикой. Ненавижу.
На последних словах Агния вскочила с дивана. Она подошла к полкам и принялась тыкать в них пальцем — в один пряник, в другой — и кричать:
— Вот это вот всё! Все эти выставки! Рома постоянно по ним мотался: вместо дома то одно, то второе. Выставки, ярмарки, конкурсы. И все эти дурацкие пряники в коробках! Думаете, мне это важно? Думаете, мне хоть что-нибудь из этого нужно⁈
Она ткнула пальцем в очередной пряник, а потом обеими руками толкнула витрину, вложив в этот толчок всю свою злость и обиду. Высокая стеклянная махина качнулась, на долю секунды замерла в верхней точке и пошла вниз. Я успел лишь вскочить с кресла.
Витрина грохнула об пол так, что отозвалось, наверное, на всём этаже: стекло брызнуло веером во все стороны, выставочные пряники разлетелись среди осколков, и один, здоровенный, с оттиснутым узором, скользнул по паркету и остановился у самого носка моего ботинка.
Я стоял, смотрел на этот разгром и не мог вымолвить ни слова. Агния тоже стояла и смотрела вниз, на стекло, и, похоже, сама не верила, что это сделала она.
Дверь распахнулась, и в кабинет влетела секретарша.
— Агния Аркадьевна, что случилось⁈ — выпалила она с порога, вытаращив глаза на осколки.
— Уйди отсюда! — закричала Агния.
Секретарша вылетела из кабинета мухой, и дверь за ней захлопнулась. А Агния заплакала. Она стояла среди битого стекла и разлетевшихся пряников и рыдала навзрыд.
Что делать, я не знал. На юрфаке такому не учат, а в «РеалLex» даже Агния в прошлый четверг плакала тихо и сидя и мебель при этом не роняла. Я подошёл к ней и по наитию потянулся обнять, чтобы успокоить, но не решился: чужая женщина, да ещё в кабинете её покойного мужа. Я лишь осторожно тронул её за плечо и сказал как можно мягче:
— Агния, не стоит так себя изводить. Успокойтесь.
И тут она сама прижалась ко мне. Уткнулась лицом мне в грудь, вцепилась пальцами в лацканы пиджака и заревела ещё сильнее. Я так и застыл: посреди разгромленного кабинета, на битом стекле, с рыдающей клиенткой на груди.
Глава 17
Ревела Агния долго. Я аккуратно приобнял её за плечи, придерживал и ждал. Через какое-то время рыдания стали реже, тише, и Агния начала постепенно приходить в себя. Она отстранилась от меня, но я на всякий случай подхватил её под локоть: стояла она нетвёрдо, а вокруг лежало стекло.
— Простите меня, — произнесла Агния, не поднимая глаз и вытирая щёки ладонью. — Простите, ради бога. За истерику. За то, что разревелась. За всё, что я тут устроила. Просто накипело. Простите.
Извинялась она искренне, всё так же не поднимая глаз, и ей было ужасно неловко: взрослая женщина разнесла витрину и разрыдалась на груди у чужого человека.
— Не за что вам извиняться, — сказал я. — У вас такой стресс, что удивительно, как вы до сих пор вообще держались. Я всё понимаю. Давайте присядем и нормально поговорим. Хотите, я вам воды принесу?
Она молча кивнула, со слезами на глазах, подошла к дивану и опустилась на него. А я вышел в приёмную. Секретарша сидела за столом, вытянувшись в струнку, и напряжённо ждала, что будет дальше.
— Дайте, пожалуйста, воды, — попросил я. — И побыстрее, если можно.
Про «побыстрее» можно было не говорить: её как ветром сдуло с места. Кулер, стакан, бульканье — и через десять секунд вода была у меня в руках.
Я вернулся в кабинет, отдал Агнии стакан и сел в кресло напротив. Она пила мелкими глотками, держа стакан двумя руками, и дыхание у неё понемногу выравнивалось.
— Всё нормально, — негромко произнёс я. — Не нервничайте.
Пока она пила, я смотрел на неё. Красные от слёз глаза, размазанная косметика, прядь, прилипшая к мокрой щеке. Растерянная, несчастная, одинокая женщина, которая не знает, что делать. Та, что по-деловому жала руки мне и Борисычу при знакомстве, исчезла без следа.
Агния допила, поставила стакан на журнальный столик и ещё немного посидела молча, глядя на осколки. Потом выпрямилась и сказала:
— Простите меня ещё раз. На чём мы остановились? Давайте продолжим разговор.
Вот это выдержка. Пять минут назад человек ревел в голос, а теперь «давайте продолжим». Продолжать, правда, было особенно нечего: остановились мы на том, что она разнесла витрину.
— Сначала успокойтесь, — ответил я. — Теперь я вас понимаю. Я понимаю вашу дочь, и я понимаю вас. У каждой из вас своя правда, и обе настоящие. Я прекрасно понимаю, что вы чувствуете, что вы все эти годы чувствовали и как вам больно. Но сейчас нельзя рубить сгоряча. Вы потеряли мужа, как вы сами говорите, ещё десять лет назад. Этого уже не исправить. Но нельзя вам терять ещё и дочь. Никак нельзя. Давайте думать, как этого избежать. Спокойно, без обид.
— Ну а что здесь можно думать? — У Агнии снова заблестели глаза. — Вы же видите, что нас душат. Со всех сторон.
— Подождите, подождите, — остановил я её. — Явно есть варианты. Миллиард сто за такую фабрику мало, вы и сами это признали у Ивана в кабинете. Я не прошу вас сейчас ничего решать. Просто давайте попробуем эти варианты поискать.
Агния посмотрела на меня долгим взглядом, а потом сдалась.
— Ну хорошо, — сказала она. — Давайте. А как их искать? Что делать?
Как искать, я не знал. Но понимал, что, прежде чем что-либо делать, нужно договориться с Агнией о главном: не продавать всю фабрику.
— Скажите, а как вообще продаются пряники «Головановъ»? — осторожно спросил я.
— Более-менее, — ответила