Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин

— Это не Дуська, — сказал Колька. — Под Вязьмой Дуська была в другом месте.

— Значит, другая, — сказала Нина. — Значит, такая же. Я им ответила, что передам. Вот. Передаю.

Она посмотрела на дверцу Захара. На серую чистую дверцу.

— А тут почему не написано? Там было «Дуська». Мелом. Я помню, на фотографии.

— Смыло.

— Кто писал?

Колька не ответил.

Нина посмотрела на него. Внимательно. Сбоку. Как тогда, под Ельней, когда сказала, что глаза у него старые.

— Ладно, — сказала она. — Потом.

Концерт был вечером. Для артиллеристов.

На левом берегу, в лесу, по всей пойме, стояли пушки. Много. Колька возил им снаряды каждую ночь. Тяжёлые гаубицы в капонирах под дубами, лёгкие пушки у проток, миномёты в ериках. Они били через Волгу, в город, туда, где немцы. Днём и ночью. Земля в лесу дрожала, не переставая, и листья на дубах дрожали.

Сцену сделали из двух машин. Захар и Хата Кравчука. Поставили задними бортами друг к другу, на поляне, откинули борта, положили доски. Кравчук ходил вокруг Хаты и стучал по ней. Ему нравилось, что его Хата будет сценой.

— Дерев’яна, — говорил он всем. — Як у клубі. У нас у селі клуб був такий.

Пришли артиллеристы. Сто человек. Двести. С ближних батарей, кого отпустили. Чёрные от пороха, оглохшие, в расстёгнутых гимнастёрках. Сели на землю вокруг поляны, под деревьями. Пришла рота. Пришли сапёры с переправы. Пришли санитарки из медсанбата, который стоял в двух верстах.

Стёпка сидел в первом ряду, на земле. Рядом с ним Васька. Стёпка не видел никогда концерта. Ни разу. Колька это понял по тому, как он сидел. Ровно. Не шевелясь. Ключ на коленях.

Зайцев вышел на доски в своём костюме и в шляпе. Снял шляпу. Поклонился. И заговорил.

Колька помнил, как он это делал. Под Ельней. Толстый трус, который весь день сидел в канаве, выходил на сцену и становился другим. Голос. Руки. Глаза. Он шутил про немцев, про Гитлера, про старшину, который всё считает. Лукич сидел в стороне и делал вид, что не слышит. Артиллеристы хохотали.

Потом пел. Тенором. Арию. Колька не знал какую. Старую, из оперетты. Голос у Зайцева был уже не тот, что тогда. Хрипел на верхах. Но артиллеристы слушали. Тихо. Кто-то в заднем ряду плакал, не скрываясь.

Где-то за деревьями, вёрстах в трёх, ударила гаубица. Потом вторая. Зайцев не остановился.

Фокусник вынимал яйца у артиллеристов из ушей и из карманов. Карты из воздуха. Платки из пустой ладони. Вынул у Лукича из нагрудного кармана гимнастёрки мыло. Кусок. Лукич схватился за карман.

— Это ж на учёте! — сказал он.

Поляна легла от хохота.

Потом вышла Нина.

Без шлема. В гимнастёрке, в юбке, в сапогах. Встала на доски, посередине, между Захаром и Хатой. Фёдор Кузьмич сел сбоку на ящик, растянул мехи. Заплата блеснула в свете коптилок.

Нина пела.

Колька стоял у кабины Захара, сбоку, в темноте. Он не слушал слова. Не мог. Слова он знал, эти песни все знали. «Синий платочек». «Катюша». Что-то ещё. Он слушал голос. Голос был негромкий, низкий, тёплый, и он шёл над поляной, над головами, под дубы, туда, где гремело. И гремело как будто тише.

Нет. Не тише. Громче. Нина пела, а за лесом били пушки. Через Волгу. И она пела поверх.

Колька посмотрел на Стёпку.

Стёпка сидел, как сидел. Ровно. Смотрел на Нину. По лицу у него текло. Он не вытирал. Не замечал, может. Сидел и смотрел, и текло, и ключ лежал на коленях.

Васька рядом сидел и не смотрел на Стёпку. Нарочно. Просто сидел рядом, близко, плечом к плечу. Как Нина тогда на подножке.

Колька отвернулся.

Нина пела долго. Артиллеристы не отпускали. Кричали, хлопали, свистели. Потом за ними пришёл посыльный, и половина ушла, на батареи, бегом, потому что там начиналось. Оставшиеся слушали. Потом и они ушли.

Последнюю песню Нина пела почти пустой поляне. Роте. Сапёрам. Санитаркам.

Потом Фёдор Кузьмич сдвинул мехи. И стало слышно, как гремит за лесом.

Нина нашла его у Захара.

Колька сидел на подножке. Как тогда. Нина села рядом. Как тогда. Прямо в юбке, на подножку, на пыль.

Посидели.

— Ну, — сказала Нина. — Кто писал?

Колька помолчал. Потом сказал:

— Регулировщица.

Нина кивнула. Ждала.

— Валя, — сказал Колька. — Лаптева. Она ещё там была. Под Ельней. Только не в газете. Она до газеты была. С июля. С Соловьёвой переправы.

— Та, из-за которой вы тогда на меня так смотрели? — спросила Нина. — Как будто я виновата, что меня сфотографировали.

— Я так смотрел?

— Смотрели, — сказала Нина. — Я тогда не поняла. Подумала: женатый. Потом поняла, что не женатый. А что тогда — не поняла.

— Она в газете видела, — сказал Колька. — Вас. В шлеме. На Дуське. Потом, в октябре, под Вязьмой, сказала мне: «Артистке своей привет».

Нина засмеялась. Тихо.

— Передали?

— Вот, передаю.

— Спасибо, — сказала Нина. — Значит, злая.

— Злая.

— Это хорошо, — сказала Нина. — Злые долго живут.

Колька молчал.

Нина посмотрела на него. Поняла. Колька это почувствовал, плечом, раньше, чем увидел: она перестала улыбаться.

— Николай, — сказала она. — Где она?

— Не знаю.

Он сказал это и услышал, как это звучит. Вслух. Первый раз. Он думал это каждую ночь, с девятого августа. Думал, когда возил. Когда спал под Захаром. Когда смотрел на дверцу. Но не говорил. Ни Лукичу, ни Равилю, ни Бельскому. Даже себе не говорил словами. Думал без слов.

А сейчас сказал. Словами. Артистке, которую видел второй раз в жизни.

— Ранили её, — сказал Колька. — У Калача. В августе. В ногу. Высоко. Артерия. Я жгут… Её на лодке увезли. На тот берег. Потом на пароход. Вверх по Волге. Санитарка говорила, ругалась. Флажок, говорит, где мой. Нога была, когда отправляли. А дальше… — Он помолчал. — Дальше не знаю. Жива или нет. Не знаю. Два месяца не знаю.

Нина сидела рядом. Не двигалась.

— А вы… — начал Колька. — Я не знаю, зачем я вам…

— Затем, — сказала Нина, — что я могу.

Колька повернулся к ней.

Нина уже не смотрела на него. Она достала из кармана гимнастёрки