В окружении - Павел Смолин

Люди подходили по одному. Лев писал без помарок. Федотов назвал жену и дочь в Бологом. Сидоренко долго думал и назвал только деревню. Никита сообщил «Тульский», и Лев ждал ещё минуту, но больше от Никиты ничего не добился.

— Пыжов, — прочитал Лев следующую строчку. — Георгий.

— Я, — отозвался Жорка от котла.

— Год рождения?

— Двадцать первый.

— Откуда?

— Брянский. С Бежицы. — Жорка помолчал. — Мамка там. И сестра. Сестре двенадцать.

— Как сестру зовут?

— Нюрка. — Жорка удивился. — А это зачем?

— Чтобы было, — объяснил Лев и записал.

2

Первой из кустов вышла коза.

Белая, грязная по брюхо, с обломанным рогом. Огляделась, увидела Грушку и сразу двинулась к ней, как к своей. Следом за козой из ольшаника выбрался Сериков, а за ним люди.

Тётка в мужском пиджаке поверх кофты, с узлом за спиной. Двое детей при ней: девочка лет шести и мальчишка постарше, оба босые. Дед, высокий, худой, с палкой, глядевший прямо перед собой. Молодая баба с серым лицом и пацан лет пятнадцати, вихрастый, в отцовской кепке до бровей, с топором за поясом.

— На тропу вышли, — доложил Сериков. — С болота. Я им — стой, а они и так стоят. Куда им деваться?

Тётка поставила узел на мох. Посмотрела на наши винтовки, на котёл, на Грушку, которая уже обнюхивалась с козой.

— Вы ж наши? — Она не спрашивала, она проверяла.

— Наши, мать. Откуда вы?

— С Вульки. За Телеханами, под болотом. — Она поправила на девочке платок. — Была Вулька.

— Немцы?

— Позавчера. Приехали на машинах, согнали всех к колодцу. Офицер бумагу читал. Переводчик потом нам растолковал: за поезд. — Тётка покачала головой. — А какой у нас поезд? У нас и станции нет. До железки двенадцать вёрст.

Стало тихо. Даже Кравчук перестал скрести котёл.

— Людей? — Лев сжал журнал в руках.

— Мужиков, какие были, в сарай. — Она смотрела не на Льва, а на меня. — А нас отпустили. Сказали: идите, рассказывайте. Мы и пошли.

Девочка держалась за юбку и разглядывала Пашкины очки. Пашка, не зная, куда деваться, снял их и протёр подолом.

— Как звать, мать?

— Ганна. Это Алеська, это Петрусь. Дед Рыгор, он глухой, ему кричать надо. Зося. — Ганна кивнула на молодую. — У Зоси мужика в сарай. А этот — Мишка, соседский. Его батька тоже там.

Мишка шагнул вперёд и положил руку на топорище.

— Дайте винтовку.

— Зачем?

— Затем.

— Хороший ответ, — признал я. — Только мне его мало.

Горюнов поднялся с волокуши. Он уже третий день вставал сам, с палкой, и ходил вокруг стоянки кругами, морщась на каждом шаге. Сейчас дошёл до меня и встал рядом.

— Сомов, на два слова.

Отошли к ёлкам.

— Мы не табор, — понизил голос Горюнов. — Дети, бабы, старик глухой. Нам самим жрать нечего. Мы с ними по болоту как пойдём?

— Как с вами ходили, товарищ лейтенант. Медленно и с руганью.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Я посмотрел на Вульку, сидевшую на мху: Ганна развязывала узел, Петрусь гладил козу. — Куда их? Назад, к колодцу? Это ж за наш поезд.

Горюнов помолчал.

— Табор, — повторил он, но уже без нажима. — Яшку спроси, как с табором ходят.

— Яшка, как с табором ходят?

— Медленно, начальник, — отозвался Яшка от костра. — И коза первое дело. Без козы табор не табор.

Кравчук подошёл с блокнотом, послюнил карандаш.

— Шесть душ. — Он записал, пересчитал, вздохнул. — Сорок пять едоков. И коза.

— И лошадь, — подсказал Пашка.

— Лошадь была, — отрезал Кравчук. — Лошадь у меня в прошлой ведомости.

Лев подсел к Ганне и раскрыл журнал на новой странице.

— Вулька, позавчера. Сколько мужчин было в сарае?

Ганна посмотрела на журнал, на Льва.

— Это ты записываешь?

— Записываю.

— Ну пиши. — Она стала загибать пальцы. — Михась Будько. Его брат Антон. Лявон Сыч…

Лев писал. Я ушёл к посту.

3

К вечеру пошёл теплый и мелкий дождь. Мы стояли на гриве посреди болота, сухого места на ней хватало ровно под шалаши, а воду брали из бочага в десяти шагах. Вода была бурая, пахла торфом, и пить её хотелось меньше, чем не пить.

На второй день у Сидоренко скрутило живот. К вечеру легли ещё трое из загона и Зося.

Ковальский ходил между шалашами с котелком и ругался по-польски так, что понимали все.

— Кто пил сырую? — Он встал посреди стоянки. — Я спрашиваю, панове, кто пил сырую воду из болота?

Молчали.

— Хорошо. Тогда иначе. Кто не пил сырую воду из болота?

Руку поднял Пашка. Подумал и опустил наполовину.

— Один раз. Я считал.

— Один раз, — повторил Ковальский с горечью. — Один разумный человек на сорок пять, и тот считал. Значит, так. — Ковальский поднял палец. — Воду только кипячёную. Котёл для питья отдельный, пан старшина стережёт его, как свои мешки. Отхожий ров за гривой, по ветру, глубокий, с присыпкой. Руки мыть. Больным ничего, кроме отвара. Хлебные корки, у кого есть, жечь на углях дочерна и толочь.

Я кивал на каждое слово.

— Уголь — это зачем? — не понял Мохов.

— Чтобы ваш живот, пан Мохов, имел, что жевать, кроме вас самого.

Апанас ушёл в лес и через час вернулся с охапкой дубовой коры и узелком сушёной черники. Ссыпал всё у Ковальского. Тот понюхал, кивнул, и с этого вечера дед с доктором стали варить вдвоём, как два колдуна.

Тушёнка с эшелона таяла: Кравчук открывал по три банки на котёл, разводил водой и щавелем. Ганнина коза давала полкружки утром и полкружки вечером, и вся эта роскошь шла детям и больным. Петрусь доил её сам, под надзором Кравчука, который стоял рядом с блокнотом.

— Ты её учитываешь, что ли? — Мельников посмотрел на старшину.

— Удой, — пояснил Кравчук. — Продукция.

Вечером у костра собрались те, кто ходил на эшелон. Федотов в третий раз рассказывал, как Яшка стоял на рельсах в свете паровоза, и в третий раз паровоз у него подходил всё ближе. Яшка лежал на спине