Ловелас. Том 9 - Илья Взоров
Ко мне шли мужчины. Один за другим, в одинаковых тёмных двубортных костюмах. Каждый жал руку, называл имя, которое я тут же забывал, и говорил одно и то же разными словами: что видел меня по телевизору, что Маккарти — свинья, плохой человек, что журнал у него спрятан от жены в гараже. Один, с золотым зубом, тихо сказал, что у его брата в Бронксе три газетных киоска и что мой журнал там не залёживается, улетает в день завоза. Другой, постарше, с орденской планкой на лацкане, сказал, что служил в Италии, в Пятой армии, и что если бы у них на фронте был такой журнал, войну бы закончили на год раньше.
Кто-то сунул мне бокал. «Дом Периньон», тот самый, из ящика, вскрытого ломиком.
Лучеззе стоял на второй ступеньке крыльца и смотрел на всё это с видом человека, которому небеса оказали милость, раскрасили его праздник в удивительные цвета. С той высоты, которую ему давала ступенька, он был почти одного роста со мной.
— Ешьте, Кристофер, — сказал он, когда очередной мужчина отошёл. — Пейте. В этом доме никто не уходит голодным, моя жена этого не прощает. Мы поговорим позже. Наверху. Когда дети лягут, а взрослые начнут петь и танцевать.
Он поглядел на Мэрилин, которую жена увела к главному столу и усаживала рядом с собой, на место, где только что сидел, судя по брошенной салфетке, кто-то очень важный.
— Только синьорину Монро я вам сегодня не отдам. Моя жена её уже удочерила!
Глава 22
Наверх меня повёл мальчишка лет двенадцати, в белой рубашке и с бабочкой набок. Мэрилин осталась внизу. Когда я уходил, её как раз вытаскивали из-за стола танцевать тарантеллу двое стариков в жилетках, она смеялась, отбиваясь, но было ясно, что согласится. Уж больно заводная музыка зазвучала.
Лестница была узкая, скрипучая, дубовая. На площадке висела Мадонна в позолоченной раме, под ней горела лампадка. Мальчишка постучал в дверь, открыл и тут же исчез, будто его сдуло сквозняком.
Кабинет оказался маленьким. Тёмное дерево до половины стен, выше зелёные обои с мелким рисунком. Письменный стол с зелёным сукном. Два кожаных кресла, диван. На столе телефон, пресс-папье в виде бронзового льва и стакан с карандашами, отточенными до одной длины. Над столом распятие. Окно выходило на задний двор: оттуда шёл свет гирлянд, слышалась та самая заводная музыка тарантеллы.
Библия лежала на столе раскрытая, на той же светлой деревянной крышке от коробки, только перевёрнутой, вместо подставки. Над ней склонились двое: дон, сняв пиджак и оставшись в жилете, и тот самый высокий с лицом счетовода. На носу у бухгалтера сидели очки для чтения, в руке была лупа.
— Кристофер. Заходи, закрой дверь.
Дон выпрямился. Без пиджака он стал ещё меньше, почти мальчишка ростом.
— Я думал, сегодня ты сделал мне один шикарный подарок. Мисс Монро. — Он покачал головой. — Но нет. С Библией ты тоже угодил. И больше, чем думаешь. Винсент, покажи ему.
Высокий отложил лупу и отодвинулся, давая мне место. Ткнул в поле страницы длинным жёлтым от табака пальцем.
На полях, рядом со столбцом латинского текста, шли бледные коричневые строчки, мелкие, наклонные. Чернила за триста лет выцвели до цвета слабого чая. Внизу стояли две буквы с росчерком: «R. B.».
— Роберто Беллармино, — сказал высокий. Голос у него был негромкий, бухгалтерский, с сицилийским «р». — Кардинал. Он был в комиссии, которая готовила к печати вот это самое издание. И он же написал к нему предисловие. А это… — он перевернул несколько страниц, — его правки. Здесь и здесь. Он вычитывал книгу уже напечатанную. Искал ошибки. И нашел!
— Вы уверены?
— Я шесть лет учился в семинарии в Монреале. — Высокий снял очки. — Пока не понял, что меня больше интересуют цифры, чем души. Почерк Беллармино я видел в Ватиканской библиотеке, своими глазами. Подпись та же. Переплёт с его гербом.
— Святой, — сказал дон. Перекрестился той рукой, где было три пальца. — Пий Одиннадцатый причислил его к святым, когда мне было тридцать. Я тогда стоял на мессе в соборе Святого Патрика, слушал проповедь о нём. А теперь его рука лежит у меня на столе.
Я подумал про Крауса с его венским выговором. Либо он не заметил. Либо заметил и продал святого за четыре тысячи двести, потому что я торопился, а он не любит, когда торопятся. Ещё я подумал, не тот ли это Беллармино в шестнадцатом году вызывал к себе Галилея и объяснял ему, что Земле лучше бы не вертеться. Этого я вслух говорить не стал, зачем обижать самую сильную семью из Коза Ностра в Нью-Йорке…
— Я очень рад, дон Луккезе. Честно, не знал.
— Знаю, что не знал. Если бы знал, сказал бы на крыльце при всех. — Он усмехнулся. — Человек, который знает, сколько стоит его подарок, обязательно об этом скажет.
Он протянул руку в сторону высокого.
— Познакомься. Винсент Рао. Мой консильери.
Рао пожал мне руку. Ладонь длинная, сухая и прохладная.
Пожимая ему руку, я поверх его плеча увидел фотографию на стене. Большая, в тёмной раме, чёрно-белая, она висела отдельно от прочих. Прочие были обычные: дон с мужчиной в мантии судьи, дон на открытии какого-то ресторана, дон с женой на фоне Колизея. А эта выбивалась.
На ней был пожилой мужчина в хорошем пальто с бархатным воротником и в котелке. Пальто было когда-то очень дорогое. Это видно даже на старом снимке: покрой, ткань, как оно сидит. Но на локте была заплатка, а у котелка помята тулья. Мужчина стоял на тротуаре возле деревянной тележки с яблоками. На ящике с яблоками мелом: «Безработный. Купите яблоко. 5 центов». Мужчина смотрел прямо в объектив и улыбался. Улыбка у него