Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

ноги судорожно искали любую надежную точку опоры — что-нибудь, на что встать и за что схватиться, чтобы вылезти наверх. Раз однажды революционная Россия проделала этот путь, она наверняка сумеет повторить скачок от необходимости к свободе. Но как осуществить это восхождение? Как утихомирить пандемониум на дне пропасти? Как призвать отчаявшиеся массы к дисциплине и вывести их наверх? Каким образом Советской республике преодолеть ужасную разруху и хаос, чтобы после этого построить обещанный коммунизм?

Сперва вожди большевиков не пытались обманывать своих сторонников, преуменьшая или приукрашая трудности. Они старались правдивыми словами вернуть людям отвагу и надежду. Но голая правда была слишком сурова, чтобы помочь в беде и преодолеть отчаяние, — и тогда на помощь призвали утешительную ложь, которая поначалу должна была всего лишь скрыть разрыв между мечтами и реальностью, но вскоре стала заявлять, что царство свободы уже найдено — там, на дне пропасти. «Если люди отказываются верить, их надо заставить поверить насильно». Ложь постепенно разрасталась, становясь все более многогранной, сложной и обширной — такой же обширной, как и пропасть, которую она была призвана скрыть. Она находила среди большевистских вождей своих глашатаев и убежденных сторонников, которые полагали, что без лжи и сопровождающего ее насилия невозможно вылезти из болота. Однако целительная ложь не пережила бы столкновения с первоначальными идеями революции. Не могли и толкователи этой разрастающейся лжи встать лицом к лицу или бок о бок с истинными вождями Октября, для которых идеи революции были и оставались нерушимыми.

Последние не сразу возвысили свой голос в протесте. Они даже не сразу распознали фальшивку, поскольку она раскрывала свои инсинуации медленно и неощутимо. Вожди революции оказались впутаны в нее с самого начала, но потом, один за другим, нерешительно и с колебаниями, принялись обличать и опровергать ложь, призывая себе на подмогу невыполненные обещания революции. Однако их голоса, когда-то столь мощные и вдохновенные, глухо звучали на дне пропасти и не вызывали отклика у голодных, измученных и запутанных масс. Из всех этих голосов ни один не нес в себе такой же глубокой и гневной убежденности, как голос Троцкого. Он начал подыматься в полный рост, как безоружный пророк революции, который не имел возможности навязать свою веру силой и, следовательно, мог опираться лишь на силу убеждения.

1921 год наконец-то принес мир в большевистскую Россию. На полях сражений Гражданской войны затихали последние выстрелы. Белые армии развалились и сгинули. Армии интервентов отступили. С Польшей заключили мир. Европейские границы Советской России были определены и зафиксированы.

Среди спустившейся на поля боев тишины большевистская Россия внимательно прислушивалась к звукам из внешнего мира и начала мучительно осознавать свою изоляцию. Еще с лета 1920 года, когда Красная армия потерпела поражение у ворот Варшавы, революционная лихорадка в Европе угасла. Старое мироустройство обрело некое равновесие, оставаясь нестабильным, но достаточно реальным, чтобы консервативные силы начали оправляться от смятения и паники. Коммунисты не могли надеяться на неминуемое продолжение революции, и попытки вызвать это продолжение могли привести лишь к дорогостоящим поражениям. Это стало ясно в марте 1921 года, когда в Центральной Германии разразилось отчаянное и плохо подготовленное коммунистическое восстание. Восставших поощряли, а отчасти подстрекали Зиновьев — председатель Коминтерна — и Бела Кун, неудачливый вождь венгерской революции 1919 года, считавший, что восстание может «электризовать» и пробудить к действию апатичные массы немецкого рабочего класса. Однако массы остались безучастными, и немецкое правительство подавило восстание без особого труда. Это поражение привело германских коммунистов в замешательство, и среди взаимных горьких упреков вождь Германской компартии Поль Леви порвал с Интернационалом. Таким образом, мартовское восстание еще больше ослабило коммунистические силы в Европе и усугубило чувство изоляции в большевистской России.

Страна, возглавляемая Лениным, находилась в состоянии, близком к распаду. Были поколеблены сами материальные основы ее существования. Достаточно вспомнить, что к концу Гражданской войны национальный доход России сократился втрое по сравнению с 1913 годом, российская промышленность производила впятеро меньше товаров, чем до войны, добыча угля сократилась более чем в десять раз, сталеплавильные заводы использовались лишь на сороковую часть своих мощностей, железные дороги были разрушены, все запасы и ресурсы, на которых основана любая экономика, полностью исчерпались, товарооборот между городом и деревней замер, российские города так обезлюдели, что в 1921 году в Москве осталась лишь половина, а в Петрограде — третья часть прежнего населения, а жители двух столиц много месяцев жили на дневном рационе в полсотни граммов хлеба и несколько мороженых картофелин и отапливали свои дома, сжигая мебель, — тогда мы получим некоторое представление о тех условиях, в которых страна оказалась на четвертом году революции.

Большевики были не в настроении праздновать победу. Кронштадтское восстание в конце концов заставило их отменить военный коммунизм и объявить нэп — новую экономическую политику. Ее непосредственной целью было побудить крестьян продавать продовольствие, а частных торговцев — доставлять его из деревни в город, от производителя потребителю. Так началась длительная серия уступок частной инициативе в сельском хозяйстве и торговле, то «вынужденное отступление», на которое, по признанию Ленина, его правительству пришлось пойти, выполняя требования преобладающего в стране анархического мелкособственнического элемента.

Вскоре на страну обрушилось очередное бедствие. Густонаселенное сельское Поволжье стало жертвой голода, почти не знающего себе равных в истории. Уже весной 1921 года, сразу после Кронштадтского мятежа, Москва была встревожена сообщениями о засухе, пыльных бурях и вторжении саранчи в южные и юго-восточные губернии. Правительство поступилось гордостью и обратилось за помощью к буржуазным благотворительным организациям за границей. В июле возникли опасения, что жертвами голода станут десять миллионов крестьян. К концу года число голодающих выросло до тридцати шести миллионов. Бесчисленное множество людей бежало от пыльных бурь и саранчи, блуждая в бесцельном отчаянии по обширным равнинам. Как ужасная насмешка над высокими социалистическими идеалами и чаяниями, пришедшими из столичных городов, возродился каннибализм.

Семь лет мировой войны, революции, Гражданской войны, интервенции и военного коммунизма вызвали в обществе такие изменения, что обычные политические понятия, идеи и лозунги практически полностью лишились смысла. Социальная структура России оказалась не просто перевернута с ног на голову — она была разрушена и уничтожена. Социальные классы, которые так неумолимо и яростно сражались друг с другом во время Гражданской войны, за частичным исключением крестьянства, были полностью обескровлены и истощены либо распылены. Помещики погибли либо вместе со своими сгоревшими имениями, либо на полях Гражданской войны; уцелевшие бежали за границу вместе с белыми армиями, развеявшимися по ветру. Многие представители буржуазии, которая никогда не отличалась многочисленностью и политической влиятельностью, также погибли или эмигрировали. Те, кто спасли свою шкуру, остались в