В окружении - Павел Смолин

Броневик приехал через сорок минут. С ним два грузовика с пехотой, которая развернулась цепью на насыпи и пошла через луг к лесу.

А ещё через десять минут подключились миномёты, и на можжевельник легли одна за другой мины. В воздух взметнулся песок и ветки, все в дыму.

Мы смотрели на это с третьей позиции за болотцем, правее на километр. Пашка считал разрывы и шевелил губами. Васька ел щавель, который нарвал по дороге.

— Шестнадцать, — подвёл Пашка. — И все впустую. — Он помолчал. — Это им дорого обойдется?

— Скорее обидно.

К вечеру на дороге никого не было. Брошенные грузовики увезли, связиста сняли со столба. Броневик уехал. Тот, что был в болоте с катушкой, вылез ещё днём и долго бежал по насыпи на восток, оглядываясь.

Солнце село. Дорога была пустая и серая от поворота до поворота.

— Вчера по ней прошло сорок две машины, — сообщил Пашка по дороге в лагерь. — Это до нас. Я считал, пока лежали. Сегодня — девять. И те стояли.

— Завтра будет ноль.

Пашка шёл молча шагов двадцать, потом остановился.

— А если ноль, в кого мы будем стрелять?

Семён хмыкнул. Васька засмеялся, давясь щавелем.

Пашка посмотрел на них, на меня.

— А. Это я сам пошутил. Нечаянно.

У костра его поймал Жорка. Сел рядом, протянул сухарь.

— А с какого он бьёт? С пятисот? Правда, что ли?

— С пятисот двадцати, — Пашка взял сухарь. — Но это не предел.

Жорка покачал головой и долго смотрел на мою винтовку, прислонённую к ёлке.

4

На третий день я пошёл к старой сосне.

— Там были, — Семён остановился на тропе. — Третий день на одно место не ходят.

— Там видно на две версты в обе стороны. А на третьей позиции кусты, и полдороги закрыто. — настаивал я.

— Немец это тоже знает.

— Они два дня кидали мины в можжевельник. Думают, что я там.

Семён посмотрел на меня и ничего не ответил. Сплюнул и пошёл вперёд к сосне, но не на сам бугор, а левее.

Вчерашние гильзы я подобрал ещё в первый день. Внизу лежал луг, канава, пустая насыпь.

Там никого не было в восемь, десять, одиннадцать. Над болотом лишь звенели комары. Пашка лежал рядом, не шевелясь, и смотрел в перископ, не отрываясь.

— Ноль, — сообщил он в одиннадцать. — Как вы говорили.

Васька лежал сзади в своём черничнике. Он почти всю ее уже объел.

В половине двенадцатого с запада показалась серая легковушка с брезентовым верхом. Напротив сосны, метрах в пятистах пятидесяти, она чихнула, дёрнулась и остановилась.

Водитель вылез, обошёл машину и поднял капот.

Следом выбрался высокий офицер без фуражки. Потянулся, расправив плечи, посмотрел на водителя, на капот, сказал ему что-то, расстелил на крыле карту и склонился над ней.

— Странно, — Пашка не отрывался от перископа. — Два дня никто не ездил, и вот они.

— Обнаглели. — прошептал я, намереваясь их проучить.

— Или заблудились. — Пашка подумал. — Карту смотрят. Значит, правда, потерялись.

Офицер стоял у крыла. Водитель возился в моторе. Голова и спина у него торчали из-под капота.

— Дистанция?

— Пятьсот пятьдесят. Офицер. Ветер справа, метр. Выше на голову и полторы ладони, треть фигуры влево.

Я выставил барабан, приложился. Офицер склонился над картой, водя по ней пальцем. Я направил перекрестие ему под ухо, в шею, туда, где ворот.

— Товарищ командир, — шепнул Пашка. — Справа за болотом на опушке блеснуло что-то.

— Где?

— Восемьсот. Может, больше. — Пашка повёл перископом. — Сейчас уже нет. Может, вода в бочаге.

Я не отрывался от прицела. Офицер выпрямился, посмотрел на меня, поднял руку козырьком.

Сзади зашуршал черничник. Васька подполз и сунул мне под локоть пилотку полную крупной черники.

— Командир, будешь? Я тебе собрал. Последнюю.

— Потом. Лежи на месте.

Офицер шагнул за капот и присел. Водитель так и возился с мотором.

Виднелось только плечо офицера, кусок серого сукна над капотом. Из-под корня мне его было не достать: мешал капот.

Я сдвинулся влево. Перетащил винтовку, перекатился за соседний корень на полметра.

Васька переполз на моё место. Лёг, где я лежал, приподнялся на локтях.

— Где он? Где, командир? Не вижу.

— Голову убери. — шикнул я на него.

Тихий хлопок донесся справа.

Васькина голова дёрнулась назад и вбок. Он не вскрикнул, просто лёг лицом на корень туда, где минуту назад был я. Пилотка с черникой опрокинулась, и ягода раскатилась по песку.

Секунду было тихо.

Потом водитель отпрянул от капота и упал за колесо. Из-под брезентового верха легковушки сзади ударил пулемёт. Справа с опушки за болотом, откуда хлопнуло, бодро вышагивали человек двадцать в сером. Они шли прямо на нас.

Песок у меня перед лицом подпрыгнул фонтанчиком. Это был не пулемёт, а тот справа, что положил Ваську.

Пашка лежал рядом, вжавшись в песок. Перископ у него в руках не шевелился.

— Пашка! Не высовывайся! — почти с угрозой пробормотал я.

— Я не высовываюсь. — Голос у него был ровный. — Просто считаю. Он второй раз выстрелил. Восемьсот сорок.

С соседнего бугра бахнула винтовка. Семён. Раз. Перезарядка. Два. Противник справа перестал палить.

Меня с силой рванули назад за ремень, я ж проехал по песку животом.

— Ползком, — Семён лежал рядом, белый, злой. — Давай, командир. Голову в землю.

— Ваську…— начал было я.

— Он все уже…

— Знаю. Ваську.

Семён посмотрел на меня полсекунды. Потом протянул руку, схватил Ваську за ворот и потащил. Я ухватил с другой стороны. Пашка полз впереди, волоча за ремень мою винтовку и свой перископ.

Пулемёт с дороги бил по сосне. Пули дробили корни в щепу, осыпавшуюся на наши спины. Мы перевалили гребень. Стало тише. Мы встали и побежали, пригнувшись, по ложбине. Ваську несли под руки вдвоём.

С опушки на краю леса в двухстах метрах сзади Мельников заработал из пулемёта. Дал длинную очередь по цепочке противников, и те попадали.

— Полленты! — кричал Никита.

— Давай, сержант! — заорал я. — Отходим!

Мельников дал ещё одну очередь, вскинул пулемёт и побежал за нами.

Сзади за насыпью залаяла собака.

5

Бежали до старого ельника, где начиналась Апанасова тропа. Дед сам нас встретил. Посмотрел на Ваську. Ничего не спросил,