Юрист с Рублёвки. Том 5 - Дмитрий Лим

— Если что-то случится — там. Запомни. Там!

«Млять… кто это говорил⁈»

Я не мог вспомнить. Лицо не шло, голос — нет. Только слова, висящие в воздухе, как запах. И я не мог их поймать. И это меня пугало — не Бесчастнов, не хозяин, не дача, а вот это: то, что я что-то знал и забыл. Что где-то в моей собственной памяти, в памяти Громова, лежит ответ, и я не могу до него дотянуться, как будто кто-то залил это место бетоном.

— Лёш, — голос Веры отвлёк меня. — Твой запасной выход горит.

Я вздрогнул, снял сковородку с огня. Картошка была почти спасена — только краешек прижарился. Я ссыпал её на тарелку, поставил перед Верой, сел напротив.

— Лёш, — сказала она тихо. — Ты чего? Куда там пропал…

— Я здесь.

— Нет! Я же вижу, что с тобой что-то происходит! Ты бы видел, как изменилось твоё лицо, когда Бесчастнов сказал про Громова!

Я посмотрел на неё. Она сидела напротив, обхватив кружку ладонями, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который уходит, но ещё не ушёл. Я знал этот взгляд.

— Вер, есть вещи, которых я тебе не рассказывал. Про Громова. Про то, почему это дело — личное… это реально — личное.

— Я понимаю, что у тебя есть свои секреты, — сказала она наконец. — Я не спрашиваю…

— Вер!

— Дай досказать, — перебила меня она. — Я давно поняла, что ты — не совсем тот, за кого себя выдаёшь. Ты ничего не сделал не так, наоборот — ты слишком хорошо всё делаешь. Как будто, ты знаешь столько, словно прожил уже несколько жизней! И честно — мне всё равно, что ты скрываешь!

Она замолчала. Я тоже молчал.

— Но, — она подняла на меня глаза, — если станет невыносимо — я рядом. Слышишь? Не «я помогу», не «я разберусь». Просто — я рядом. Сяду рядом, подержу за руку, налью чаю и буду молчать столько, сколько нужно.

Я смотрел на неё, и впервые за этот длинный, сумасшедший день мне захотелось ей всё рассказать. Всё — про Громова, про мать, которая похоронена на Востряковском, про то, как я очнулся в чужом теле, про дачу под Истрой, которую я, кажется, помню, про хозяина, которого, может быть, видел в прошлой жизни. Я открыл рот, закрыл, открыл снова.

— Вер, — сказал я. — Я…

И не смог. Доверял я ей — как себе. Но слова, которые должны были выйти, были слишком большими для этой кухни, для этого вечера, для этой женщины, которая сидела напротив и ждала. Если бы я их сказал — всё бы изменилось: не в худшую сторону, просто изменилось, а я не был готов, не сегодня, может быть, не в этом году.

— Я знаю, — сказал я наконец. — Спасибо, что ты рядом.

Вера кивнула. Допила остывший чай, встала, подошла ко мне, положила ладони мне на плечи — тихо, без слов и постояла так. Потом спросила:

— Запасной выход остыл, — сказала она. — Разогреть?

— Давай, — ответил я.

Она поставила тарелку в микроволновку, та загудела. Я смотрел ей в спину и думал.

Хозяин. Дача. Громов. Я почти вспомнил — почти, и это «почти» было хуже, чем полное незнание. Полное незнание — это пустота. А «почти» — это крючок, который тянет и тянет и не отпускает.

Во вторник утром я проснулся в шесть, ещё до будильника. За окном было темно, по стеклу ползли капли. Вера спала рядом, уткнувшись лицом мне в плечо. Я полежал минуту, потом осторожно, чтобы не разбудить её, встал и прошёл на кухню.

Сегодня я впервые поеду на работу на своей машине. Подержанную Элантру я взял в субботу, после осмотра у Зорина, и сразу оставил ему — менять задние колодки. Забрать договорился к восьми. Значит, кофе, душ, и в путь.

Я включил чайник, достал термос из шкафа. Вера появилась на кухне через пять минут — в моей футболке, с растрёпанными волосами и сонными глазами.

— Ты чего так рано? — она потёрла глаза.

— За машиной.

— Сейчас шесть пятнадцать, Лёш.

— Я знаю. Хочу без пробок.

— Один?

— Маршрут и контрольное время скину тебе в чат. Как договаривались. А ты — на такси, и тоже отметишься.

Она покачала головой, но спорить не стала. Открыла холодильник, достала молоко, поставила на стол. Потом, не говоря ни слова, собрала мне термос: кофе чёрный, без сахара, два бутерброда с сыром в пакет. Я смотрел на неё и думал, что вот так и проявлялась забота.

— Спасибо, — сказал я.

— Угу, — ответила она. — Поосторожнее там и не гоняй.

— Я никогда не гоняю.

— Именно поэтому и говорю.

К восьми я был у автосервиса Зорина на севере. Москва только просыпалась — улицы были ещё относительно пустыми, светофоры переключались для кого-то другого. Элантра стояла у проходной, чистая, с новыми колодками. Я подписал бумаги у мастера, отдал четыре тысячи.

Зорин стоял у проходной, курил. Сигарета дымила во влажном воздухе, пепел падал на асфальт.

— Ну как, идёт? — он кивнул на машину.

— Идёт. Колодки — какие?

— Оригинал. Стоят как крыло от Боинга, но зато ходить будут. — Он затянулся, выпустил дым. — Алексей Дмитриевич, я вам вот что хотел сказать.

— Слушаю.

— Кравченко опять звонил. Третий раз за неделю.

— По налогам?

— По налогам и по поставщикам. — Зорин сплюнул. — Школа его меня уже достала, честно вам скажу. То он проверяет, то он уточняет, то он «согласует». Я ему не мальчик на побегушках. У меня сервис, клиенты, жопа в мыле, а он мне устраивает академический час. — Он помолчал. — И про вас спрашивал. Мол, не знаю ли я, ответите вы на его письмо или нет.

Вот оно что. Письмо Соколова лежало у меня в ящике стола со вчерашнего утра. Кравченко не дождался ответа и пошёл в обход — через клиента, который со мной общается.