Развод. В одном направлении - Ева Шах

И вот тут началась настоящая проверка.

Привычный я хотел схватить этот тонкий росток и потянуть вверх, чтобы быстрее. Новому мне приходилось буквально держать себя за руки.

Когда в субботу я приехал за детьми, Соня вылетела на крыльцо первой и с порога сообщила:

— Пап, мама сегодня красивая.

— Я в курсе, — ответил я прежде, чем успел подумать.

Из дверей вышла Варя и подняла бровь.

— Отлично. Значит, шпионская сеть внутри дома работает стабильно.

— У меня хорошие источники, — сказал я.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. И вот от этой её короткой улыбки у меня внутри опять всё пошло не по графику.

Дети уехали со мной, но весь вечер я думал не о мультике, не о работе, не о том, что надо бы наконец разобраться со спортзалом и давлением. А о ней. Не о прошлой ней. Не о жене, к которой я привык. А о той, которая сидела напротив в пиццерии, говорила «я всё ещё тебя люблю», но при этом не собиралась снова растворяться. Женщине, которую уже не взять привычкой. Которую можно только выбрать — и быть выбранным ею заново. Если повезёт.

На следующей сессии с Глебом я сказал это вслух.

— Я боюсь не того, что она меня не простит, — признался я. — А того, что я сам по привычке начну вести себя так, будто шанс уже мой.

Глеб кивнул.

— Это очень точный страх.

— И что с ним делать? — спросил я.

— Замедляться, — ответил он. — Каждый раз, когда хочется “ускорить”, спрашивать себя: я сейчас иду к близости или ухожу от тревоги?

Чёртовы психологи. Как же они раздражают, когда правы.

После сессии я всё-таки решился на ещё одну вещь, которая раньше показалась бы мне смешной. Вместо ресторана, подарка или «случайной» поездки мимо её дома я написал:

«Если ты не против, давай в следующий раз просто погуляем. Без еды, без задач, без детей.»

Она долго не отвечала. Я уже почти убрал телефон и заставил себя не проверять его каждые три минуты, когда пришло:

«Давай. Но если начнётся дождь и ты попытаешься драматично укрыть меня пиджаком, я уйду.»

Я рассмеялся вслух.

Потому что в этом и был, наверное, весь смысл нашего странного второго захода. Мы оба всё ещё помнили, какими легко могли стать — красивыми, страстными, умными, очень влюблёнными и очень слепыми. И оба, кажется, теперь изо всех сил старались не спутать романтику с декорацией.

Это было не так эффектно, как раньше. Но впервые в жизни казалось надёжнее.

---

Глава 27. Варя

Глава 27. Варя

После пиццерии жизнь не превратилась в романтический клип, где разведённые люди под музыку вдруг понимают, что судьба всё простила, город сияет, бывший стал осознанным, а ты — воздушной и слегка подсвеченной изнутри. Ничего подобного. Жизнь продолжила быть жизнью: с кружками, простудами, крошками в машине, работой, школьными чатами и периодическими сообщениями от Егора, после которых сердце, предатель, всё ещё позволяло себе что-то лишнее.

Но фон действительно поменялся. Появилось тонкое, опасное и очень живое ощущение: «ещё раз». Не назад. Не «снова семья, как раньше». А как будто судьба пододвинула нам второй лист бумаги и сказала: ну попробуйте теперь не каракулями.

В кино на мультфильм мы пошли уже почти спокойно. Дети были в восторге, мы — в осторожной координации. Если смотреть со стороны, можно было подумать, что это обычная семья. Мама, папа, двое детей, попкорн, идиотские шутки на экране, общие комментарии вполголоса. Но я-то знала цену этой обычности. Она больше не была автоматической. Каждый её сантиметр мы буквально отвоёвывали у прошлого.

После сеанса дети захотели есть всё сразу: пиццу, суши, бургер, мороженое, видимо, ещё справедливость и котёнка. Мы сели на фудкорте, и Соня, как водится, выстрелила вопросом в самое мягкое место:

— А вы с папой снова поженитесь?

Я поперхнулась супом. Егор тоже как-то странно кашлянул в салат.

— Соня, — начала я.

Но Егор заговорил первым:

— Мы уже развелись. Это не кнопка “отмена”, солнце.

Он говорил спокойно, без нервной торопливости, которая раньше появлялась у него в любых разговорах, где затрагивались чувства детей. Не потому что ему было всё равно. Наоборот. Просто он теперь почему-то не прятался.

— Но мы всё равно рядом, — продолжил он. — Как родители. И как люди, которые очень хорошо друг друга знают.

Соня нахмурилась. Марк жевал бургер с видом философа, которого бытовой вопрос интересует постольку-поскольку, но выводы потом будут неожиданно точными.

— Если любите, то почему нельзя пожениться? — упрямо спросила Соня.

Ох. Вот она, детская логика, от которой взрослые иногда выглядят особенно жалко.

— Потому что любовь — это ещё не всё, — сказала я. — Ещё важно не ломать себя и другого. Мы с папой сейчас учимся... заново ездить на велосипеде.

— А вы не старые для велосипеда? — немедленно уточнил Марк.

— Спасибо, сын, — сказала я. — Очень поддержал мать в её романтической метафоре.

Егор засмеялся. И я тоже. И вот в этом, наверное, и заключалась какая-то новая правда. Мы всё ещё могли говорить о страшном не как о трагедии, а как о части жизни. Не пряча от детей смысл, но и не грузя их взрослой грязью.

Вечером, когда Егор привёз детей обратно, мы остались на крыльце вдвоём. Воздух был холодный, ясный, с тем самым вечерним звуком тишины, который бывает только в частных домах: будто мир в целом на пару минут устал от себя и решил никому не мешать.

— Спасибо за сегодня, — сказала я.

— Тебе спасибо. За то, что не превращаешь каждый наш совместный выход в полосу препятствий.

— А ты заметил, как низко у нас теперь планка для похвалы? — усмехнулась я. — “Не испортил вечер детям” звучит как романтический комплимент.

— После определённого возраста это и есть романтика, — серьёзно ответил он.

И вот за такие его фразы мне иногда хотелось схватить его за лицо и спросить: ну почему ты не умел быть таким тогда, когда я уже задыхалась рядом?

Он сделал шаг ближе.

— Можно я тебя обниму? — спросил он.

Не потянулся. Не предположил. Не сыграл в случайность. Спросил.

Боже, как мало, оказывается,