Хирург из будущего - Федор Серегин

Я засмеялся. Сначала тихо, а потом всё громче, пока это не перешло в истерический хохот. Матрос поодаль испуганно попятился.

— Вашбродь… вы чего? Всё нормально?

— Нормально, нормально, иди. — Я вытер рот ладонью.

Семейная шутка ещё от прапрадеда: называть всех мальчиков Семёнами. Меня звали так же, как и его. Семён Семёнович Туманов. Сорок шесть лет. Профессор. Инвалид. А теперь младший судовой врач на миноносце в самом разгаре Цусимского сражения.

Я сжал кулаки. Тело было целым. Какое же это наслаждение — просто не чувствовать постоянной боли!

Снаружи донёсся крик: «Прорываемся! Курс на Владивосток!»

Я сунул бумаги обратно в карман и уже взялся за дверь, когда в коридоре снова затопали. Дверь распахнулась — на пороге стоял тот самый давешний матрос.

— Вашбродь! Там вас мичман кличет! Срочно!

— Какой мичман?

— Кольцов, ну Алексей Степанович. Грит: «Тащи врача, пока есть кого спасать!»

Я шагнул мимо, но матрос придержал меня за рукав.

— Вашбродь, а вы как же так? Ну, руки у вас…

— Что руки?

— Да то! Я ж вас помню. Вы ж раньше тихой сапой, всё книжки читали, и руки у вас на перевязках даже дрожали. А тут раз, и капитана выходили. Я думал всё, конец ему.

Он осёкся, не зная, обижусь я или нет.

— Дрожали, говоришь? — я криво усмехнулся. — А теперь, видишь, перестали. Сложное время вынуждает меняться. Вчера дрожали сегодня окрепли. Усёк, матрос?

— Матрос… Ишь ты… — он потёр переносицу, размазывая сажу. — Вы, наверно, головой при качке ушиблись? Забыли? Меня Илья звать, Морозов. Боцман я. Ежели что надоть окликните.

Я кивнул. Морозов, надо запомнить.

— Вот что, Морозов: найди мне ещё одного целого матроса, с крепкими нервами. Будет ассистировать. И скажи ему, чтоб руки как следует вымыл!

— Так точно, вашбродь!

Он выбежал в коридор.

Я глянул в иллюминатор: серое море и дым на горизонте. Значит, 1905-й. До «Потёмкина» считанные недели. До революции полгода. Интересное же время выбрала судьба…

Но это все потом. Сейчас работа.

Я пошёл в кают-компанию, где прямо на обеденном столе лежали раненые. Матросы уставились на меня с надеждой и уважением. Я взял скальпель, протёр спиртом.

— Инструменты в спирт, перевязочный материал на стол. Раненых подавайте по одному. Пока я здесь никто не умрёт. Всем ясно?

— Так точно, ваше благородие! — гаркнул кто-то из сидевших рядом.

И они задвигались.

… я склонился над следующим раненым — совсем ещё пацаном с осколочным ранением живота — и впервые за долгое, очень долгое время почувствовал, что я на своём месте.

Второй шанс, Семён Семёныч. Не просри его.

И в этот момент корабль снова дернуло.

Я едва устоял на ногах. В кают-компании что-то рухнуло. Один из раненых закричал от боли. Сперва раздался треск, потом звон, а затем топот ног и отчаянный крик:

— Пробоина ниже ватерлинии! В машинном вода!

Я смотрел, как в один миг меняются лица матросов. Та надежда, что только что зажглась у них в глазах, снова погасла.

Второй шанс, значит. Ну-ну.

Крик ещё висел в воздухе, а я уже бежал.

Не шёл, именно бежал. Ноги несли меня сами, перескакивали через комингсы, уворачивались от летящих навстречу матросов. Чужое тело работало быстрее мысли. Качка швыряла «Бравый» с борта на борт, палуба уходила из-под ног, но я держал равновесие, как будто родился на этом корабле. Может, так и было. Точнее, прадед родился.

— Морозов! — рявкнул я на бегу. — Пластырь, парусину, доски! Всё, что найдёшь! В машинное, живо!

— Есть! — гаркнул сзади.

Люк в машинное отделение был распахнут настежь. Оттуда валил горячий пар пополам с дымом и мелкой водяной пылью. В нос шибануло раскалённым железом, мокрой угольной пылью и горелым маслом. Чистый производственный ад. Я ухватился за скобы трапа и полез вниз. Ступени скользили от конденсата, ноги то и дело соскальзывали.

Вода стояла по колено, такая ледяная, что я аж зубами застучал. В свете единственного фонаря метались тени: трое матросов, матерясь, подводили доски под брусья, пытались прижать пластырь к пробоине. Доски ходили ходуном, парусина намокла и провисла. В дыру с шипением влетала очередная порция воды.

Один из матросов обернулся. Лицо чёрное, только белки глаз блестели.

— Вашбродь! Не держит пластырь! Надо бы ещё досок, а где ж их взять!

— Тихо! — я шагнул ближе. Края обшивки загнуло внутрь — осколок видимо прошёл по касательной, снаряд разорвался рядом, а не пробил навылет. Уже повезло. — Вон ту доску, толще! И брус поперечный, вон у котла валяется. Тащи!

Матросы засуетились. Я остался у пробоины, упёрся спиной в горячий трубопровод и стал считать. Раз-два — вдох. Раз-два — удар молотка. Качка то усиливалась, то стихала.

— Вашбродь, — подал голос матрос, — а если не удержим?

— Удержим, — отрезал я. — Не ссать!

— Да я и не ссу, — он дёрнул грязный ворот тельняшки. — Только долбят, сволочи, ещё как долбят. Может, ещё пробоина будет? Тогда кранты нам.

Я повернулся к остальным.

— Кто за старшего в машине?

— Я, вашбродь, — отозвался пожилой, с седыми проборами в бороде. — Машинный квартирмейстер Чиж.

— Докладывайте, что с ходом.

— Правый вал заклинило, но левый пока тянет. Идём малым ходом, узлов пять-шесть. Если ещё раз долбанёт точно встанем.

— Долбанёт починим. — Я глянул на пробоину: доски встали плотнее, парусина разбухла, течь заметно уменьшилась. — Пять-шесть узлов это хорошо. Будем ползти до Владивостока своим ходом, авось и доползём. Продолжайте. Если что сразу за мной.

— Так точно, — Чиж кивнул.

Я полез обратно. Мышцы ног гудели, руки дрожали от напряжения.

На палубе меня встретил холодный ветер с солёными брызгами. Сразу стало легче дышать. Дым рассеивался. Море вокруг серое, неспокойное, на горизонте ни огонька. Бой кончился. Или затих, или ушёл в сторону. Японцы то ли потеряли нас из виду, то ли добивали тех, кто послабее.

Я доковылял до ближайшего ящика, опустился на него спиной к надстройке и закрыл глаза. Гул в голове понемногу стихал.

И тогда накатило.

Я знаю, где я. Знаю, кто я. Знаю, что корабль — «Бравый», командир — лейтенант Дурново. Но откуда?