Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Шли они ровно, ходко, наискось через плёс — и не мимо шли. К деревне заворачивали. К мосткам.

За спиной хлопнула дверь, затем другая. Кто-то из баб увидал — и пошла по дворам торопливая суета. Детей загоняли в избы, сами за детьми, мужики за дреколье. Деревня готовилась за мгновение, как готовилась всякий раз, когда с воды шла беда. Овсей слышал это всё спиной и не оборачивался. Смотрел на корабли.

— Нечайка. Беги домой.

Малец не двинулся.

— Кому сказано. Бегом.

— А ты?

— А мне нельзя. Я староста.

Оно так и было. Мостки — его место. Кто б ни пришёл с воды — встречать ему: кланяться, отвечать, выторговывать. За то и кормит деревня. Ноги у Овсея были ватные, и в груди сосало, а стоял он ровно — научился за месяц. Перед Осмолом тоже ровно стоял.

Только Осмол — тот орал ещё с воды: чего встал, смерд, подать готовь! А эти молчали.

Головное судно довернуло — ни разу не рыскнув, — и пошло к мосткам самым малым ходом. Борт рос. На борту стояли люди в чёрном, и железо на них сидело справно, не по-разбойничьи. И никто не орал. Никто не гоготал, не тыкал пальцем, не приценивался к деревне глазами. Они смотрели — и молчали.

От молчания было хуже, чем от крика. Крик Овсей знал, к крику присловья были готовы. А тут стой и гадай, с чем пришли.

Он оглянулся — Нечайка не ушёл. Спрятался за деда, вцепился в рубаху обеими руками и глядел из-за спины на чёрный флаг. Гнать было поздно.

— Молчи и не высовывайся, — сказал Овсей тихо.

Судно коснулось мостков. С борта слетела чалка, обвила столб. Сходни легли.

Овсей снял шапку и приготовился кланяться.

Первым сошёл молодой.

Шёл он не спеша, и оттого, как он шёл, у Овсея похолодело под ложечкой. Так выходят на своё крыльцо. Каждый шаг его был хозяйский, будто и мостки эти, и берег, и деревня за берегом уже его, и спорить о том поздно.

Молодой был без шелома и без шапки. Стриженый — да чудно стриженый: виски голые, а сверху волос собран, как Овсей отродясь не видал ни у гриди, ни у ватажных. Чёрный плащ, под плащом ладный кожаный доспех. Ни золота, ни серебра, ни красного сукна — а гляделся он богаче Осмола со всей его чешуёй.

А потом Овсей встретил его глаза и опустил свои.

Глаза были холодные, как вода подо льдом в феврале. Не злые, нет. Злые Овсей видал, к злым притерпелся. Эти глядели спокойно, внимательно, и пробирали до дна. Было в них что-то такое, отчего хотелось снять шапку и не дышать. Князь, подумал Овсей без всякой мысли. Хоть и молод, хоть и без прапора — а князь. Такие глаза у тех, кто привык, что делается по его слову.

За ним сошли двое в чёрных плащах — эти стали по-хозяйски: один у чалки, другой у сходней. Больше никто не сходил. С бортов глядели, но не лезли, и в этом порядке было что-то нездешнее. Заставные вон гурьбой валили, наперегонки, кто первей до чужого добра.

Овсей согнулся в поклоне.

— Хлеб-соль, гости дорогие… — заученно начал он. — Деревня наша малая, бедная, рыбка одна у нас…

— Погоди, отец. Разогнись.

Овсей разогнулся и не понял. Молодой глядел на него без насмешки, без прищура, каким глядят перед грабежом. Просто глядел, как на человека.

И тут из-за спины высунулась белобрысая голова.

— Дядька. А ты кто?

У Овсея оборвалось нутро. Он сгрёб Нечайку за плечо, задвинул обратно за спину, а сам уже кланялся и частил:

— Не серчай, мил человек, дитё неразумное, мать померла, я один рощу…

— Да погоди ты, отец. — Молодой присел на корточки и заглянул за его спину. — Кормчий я.

Нечайка высунулся наполовину.

— Чего?

— Ну, главный на лодке. Видал, какая лодка?

— Видал. — Нечайка вылез уже весь. — А чего у тебя флаг чёрный? У князя другой цвет, и вроде птица есть.

— То у князя, а мы сами по себе, нам птица без надобности. — Кормчий поднялся. — Рыбак?

— Рыбак! У меня свой перемёт есть! На два крюка!

— Ну, стало быть, с тобой и будем дело иметь. — Он обернулся к судну и махнул рукой: — Давай!

По сходням понесли невода. Овсей смотрел, как их складывают на мостки — вязку за вязкой, восемь штук, — и не верил глазам. Второй сверху лежал отцов невод. Он бы его из тысячи узнал по кромке, по узлу особому, каким отец ячею вязал и его учил. И второй отцов — вон он, четвёртый.

— Твои тут которые? — спросил Кормчий.

— Вот… — Голос сел, Овсей прокашлялся. — Вот этот. И энтот, исподний. Два моих.

— Забирай. Остальные — чьих деревень, знаешь?

— Знаю, как не знать… Митяевой родни один, с Подлесок еще вон тот… — Овсей осёкся. Спохватился. — А что за них… попросишь, мил человек? Нам платить-то нечем, застава всё…

— Ничего не попрошу. Ваше забирай, а чужое хозяевам свезёте. Ты староста? — Овсей кивнул. — Вот, тебе и развозить. — Кормчий сказал это спокойным тоном. — С заставой не расплатишься. Заставы больше нет.

Вот тебе и дым, староста.

— Как это… нет? — спросил он тихо.

— А так. Сгорела.

Кормчий сказал это и пошёл вдоль мостков, оглядывая берег. У плетней стояли мужики с дрекольем и уже не прятались. Дубьё, правда, держали книзу — сообразили, что против такого железа с колом не пляшут.

— Осмол где? — Овсей сам не понял, как посмел спросить.

— Пешком идёт. Босой. — Кормчий обернулся. — К завтрашнему, глядишь, до вас доковыляет. Подать с него возьми — за месяц разом.

У плетней кто-то хохотнул и, оповнившись, заткнулся. А Овсею было не до смеха. Он глядел на невода, на чёрный флаг, на этого молодого с княжьими глазами, и в голове ворочались тяжёлые мысли.

— Мил человек… — Он помял шапку. — Ты не серчай, я по-стариковски спрошу. Вы под кем ходите-то? Чьи будете?

— Ничьи. Свои собственные.

— Так не бывает, — вырвалось у Овсея.

— Не бывало, — согласился Кормчий. — Теперь будет.

Он сказал это без похвальбы и от этого стало страшнее, чем от похвальбы. Хвастуна Овсей бы понял. Хвастун сбрешет, уплывёт, и забыли. А этот не хвастал.

— Ты вот что, староста, мне скажи. — Кормчий кивнул на невода. — Тут восемь. Отняли, поди, больше. У кого ещё что брали?

Овсей начал перечислять, и перечень вышел длинный. У Митяевой родни невод и соль. У вдовы Аксиньи лодку — она