Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Восемьдесят приёмов, счёт шел вслух, и делал это Данилка Соловей. Двое сбились, как только увидели, что я стою у ворот. Но восемь не сбились и всё четко сделали до конца.

— Государь, — сказал Оська Гвоздь, когда кончили. — А как назвали-то?

— Ещё не назвали. На девятый день назовут.

— А чего тянуть?

— Ты же знаешь, так положено.

Оська покивал с видом человека, которому объяснили что-то важное.

И опять я увидел у ворот мальчонку, который приходит сюда почти каждый день и по несколько часов смотрит на наши занятия. Все таки надо его позвать и узнать кто такой и почему приходит.

Я отпустил их на весь следующий день и велел сходить в церковь. Вернувшись все отчитались, что сходили, и я потом узнал, а Тимошка Кожух после церкви ходил на Кулишки к матери. Он об этом доложил как о само собой разумеющемся, вероятно полагая что служба у кого-либо предполагает полный отчет о своих действиях.

Крещение наметили на двадцать четвёртого февраля.

Имя дают по святцам, то есть по тому, чья память приходится на этот день или на ближние. Двадцать четвёртого февраля память об обретении главы Иоанна Предтечи. Праздник немалый.

Марья ещё в Рождество сказала, что назовёт Иваном.

— Я тебе говорила, — сказала она, когда дело дошло до выбора имени.

— Говорила, — согласился я.

— А ты не поверил.

Я и действительно не поверил, так как почему-то думал, что решать будут отец с матерью, и решат по-своему, и что её слова тут никто и не спросит. А вышло, что спросили, и вышло, что святцы с ней согласились. Я к выбору имени ребенка относился с полным безразличием, так как знал что нарекут Иваном, а почему значения не имело.

Крестить конечно будет митрополит Иона.

Ему скоро семьдесят. В моей, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, истории я лично считал что он родился в тысяча триста девяностом году и уже больше двадцати пяти лет стоит во главе русской церкви и стал её решением собора русских иерархов против воли Константинополя. С него началась история независимой русской православной церкви.

Неделю я безвылазно сидел в Кремле. мне почему-то казалось. что от этого сейчас что-то зависит. На третий день мать разрешила мне зайти к Марье и посмотреть на сына. Закутанный в пеленки, с красным еще отечным личиком, он спокойно спал после кормления.

Матушка дала мне немного подержать его, но стоило ему хныкнуть, как быстро забрала малыша и сказала чтобы я уходил. Марья была очень слабой, она только улыбнулась мне какой-то вымученной улыбкой и немного помахала мне рукой.

Неделю после родов мать сидела у Марьи неотлучно, мамки ходили по сеням гуськом, и всякий, кто входил, делал это на цыпочках. Мальчик был жив, ел и кричал, и от меня там не требовалось ничего.

Вечером двадцать первого я наконец-то понял, что всё хорошо и мне хватит сидеть дурнем сидеть в тереме.

Двадцатого второго февраля я поехал в оружейную избу.

Дорога стояла хорошая. Санный путь накатан до глянца, восемь вёрст идут за час, и в такую зиму ездить одно удовольствие.

Выехали после заутрени и без поезда. Со мной только Ощера, Юрий, Антип и двое людей из моей сотни.

Ощера, недовольный что едем так не по чину, всю дорогу молчал и смотрел под ноги коню. Юрий ехал рядом со мной и был доволен. Ему только идет семнадцатый, и он доволен самим факто, что мы куда-то едем.

Антип сидел на своей лошадке боком, как сидят те, кто выучился ездить поздно.

Митрей ждал у ворот и был мрачен. Я заметил, что таким он бывает всегда, когда работа сделана хорошо, потому что боится, что похвалят рано.

Я принял тридцать восемь стволов, а два отставил. У одного в казённой части нашлась раковина, мелкая, но насквозь идущая по стенке. Второй уводил: я велел стрелять с упора, и он трижды из трёх положил ниже и левее.

— Перекуем, — сказал Митрей.

Пока считали и клеймили, во двор вошла подвода из обители.

По ряду, писанному в декабре, обитель кормит наших работников со своей житницы. Два раза в неделю привозят хлеб, и его этот отпускает не приказчик, а житничий старец, сам.

Он слез с саней и пошёл к весам.

Ростом старец был невысок, широк в плечах, лет пятидесяти пяти. Овчина поверх рясы, ряса подпоясана веревкой. На поясе связка ключей которых много. Руки чёрные: не грязные, а с той въевшейся чернотой, какая бывает у людей, всю жизнь что-нибудь пересыпающих.

Звали его Аверкий.

Он отмерял и называл вслух, не заглядывая никуда.

— Сколько за декабрь вышло? — спросил я.

— Двадцать две четверти с осьминой, государь.

— А за январь?

— Двадцать четыре.

— Отчего больше?

— Морозы стояли. В мороз человек ест больше, а работа та же.

Он сказал это и пошёл дальше отмерять. А я стоял и смотрел ему в спину.

Весь счёт у этого человека тоже был в голове. Не в книге, не на бирке. Он помнил январь и декабрь порознь и знал, почему они разные. Такие люди в моё время сидели в плановом отделе, и таких было мало.

— Отец Аверкий.

Он обернулся.

— Я с тобой поеду. Покажешь мне монастырскую житницу.

Он посмотрел на меня и ничего не спросил.

— Покажу, государь. Отчего не показать.

Житница стояла в стороне от прочих строений, шагах в сорока, на подклете. Вход по лестнице. Дверь на пробое и на хорошем немецком замке.

Юрий с нами не пошёл. Ему в житнице делать было нечего, и он остался на дворе смотреть, как поят лошадей.

Внутри стоял мороз и пахло сухим зерном, запах был хороший и очень приятный. Лари разгорожены на закрома. Зерно лежало скатом, взято было около трети.

Аверкий снял овчину, повесил на гвоздь и взял деревянную лопату.

— Ты работай, — сказал я. — Я и так спрошу.

— Так и буду. Нынче срок.

Он стал перелопачивать зерно. Поддевал снизу, поднимал и сыпал обратно с разворотом, и делал это ровно, как машина.

— Сырое греется, — сказал он, — потом начинает преть. А прелое ни в хлеб, ни в семя не годится.

— Часто так делаешь?

— Раз в две недели. Все время с той поры как засыпаем и пока всё не уйдет.

Я посчитал. Это за год не менее двадцати раз, и каждый раз всё, что лежит, проходит через эту лопату.

Он остановился, набрал горсть и подал мне.