В окружении - Павел Смолин

Мы лежали в ольшанике на том берегу впятером и смотрели на него с сочувствием.

— Один, — шепнул Семён. — В кабине больше никого.

— Вижу.

Шофёр снял сапоги, закатал штаны и полез в воду. Осмотрел колесо, пнул его, вернулся в кабину за лопатой. Потом передумал, сел на подножку и закурил. Ждал, видимо, что кто-нибудь проедет и вытащит.

Кто-нибудь и пришёл.

Левый Лукашин и правый Лукашин вышли из ольшаника с двух сторон одновременно с винтовками наперевес. Шофёр поднял голову, увидел одно лицо, повернулся — увидел то же самое лицо с другой стороны. Сигарета выпала у него изо рта в воду.

Руки он поднял сам. Подумав, поднял их повыше.

— Ну, ты гляди, — восхитился Мохов, вылезая из кустов следом. — Двоих испугался. А их ведь, считай, один.

Я спустился к броду. Шофёр был немолодой, лет сорока, с брюшком, с золотым зубом спереди. На рукаве — нашивка, на груди — ничего. Тыловик.

На цистерне, по борту, белой краской был выведен номер и под ним — то самое слово. «Tanklager». И ещё одно — название станции.

Я постучал по цистерне. Гулко. Пустая.

— Откуда едешь?

Он не понял. Я повторил по-немецки, как смог.

Шофёр облизал губы и показал рукой на запад.

2

Допрашивали его на поляне, в версте от брода. Бензовоз так и остался стоять в реке: вытаскивать его было нечем, а жечь пустую цистерну — без толку. Нашли бы его к вечеру, но к вечеру нас тут уже не было.

Моего немецкого хватало не на многое, но шофёр помогал изо всех сил. Объяснял руками, рисовал прутиком на земле, повторял медленно, по слогам, будто ребёнку.

Каган сидел рядом с журналом на коленях и записывал.

Склад был. Там, где флажок. У станции, у ветки, которую немцы перешивали на свою колею, — шофёр показал ладонями, узкое и широкое. Там бочки. Много бочек, штабелями. Там цистерны на путях: по ним подвозили горючее с запада, по узкой колее, а дальше — бензовозами, на восток, к фронту. Таких бензовозов, как у него, двенадцать. Рейс — сутки туда, сутки назад.

— Охрана?

Охрана — рота. Нет, не рота, меньше. Взвод. Шофёр поднял руку, растопырил пальцы, опустил, снова поднял. Сорок человек. Может, пятьдесят. Вышка одна, на углу, с пулемётом. Забор из проволоки — в один ряд, на кольях. Посты — по углам и у ворот. Ночью — патруль с собакой.

— С собакой?

Шофёр кивнул и показал рукой, какой собакой. Получилось, что с телёнка.

Касымов, слушавший с края поляны, посмотрел на Альму. Альма посмотрела на Касымова.

— И ещё там… — Шофёр запнулся, подбирая слово, и не нашёл. Показал рукой: кайлом, лопатой. Потом показал на нас: на гимнастёрки, на пилотки.

— Пленные?

— Ja. Russische Gefangene. Für die Schienen.

Наши пленные. Шпалы перекладывают. Перешивают колею.

— Сколько?

— Viele.

Много.

Каган записал. Потом, не поднимая головы, спросил:

— А с ним что?

— Ты знаешь, что, Лёва.

— Знаю. — Он закрыл журнал. — Я просто спросил.

Шофёр понял раньше, чем мы договорили. Он посмотрел на Кагана, на меня, на лес. Достал из нагрудного кармана фотокарточку и протянул мне: жена, двое детей, собака. Все на крыльце, все улыбаются.

Я посмотрел на карточку и отдал обратно:

— Зер гуд.

Он пошёл впереди меня к оврагу. Шёл ровно, карточку держал в руке. Семён шёл сбоку.

Обратно мы вернулись вдвоём. Каган сидел на том же месте и смотрел в журнал.

3

— Назад⁈ — Горюнов приподнялся на волокуше. — На запад?

— На запад, товарищ лейтенант.

Собрались у волокуши вечером вшестером: я, Горюнов, Каган, Кравчук, Дёмин и Апанас. Апанас стоял чуть поодаль, опираясь на палку, и делал вид, что его это всё не касается. Семён сидел у костра, но я знал, что он слышит.

— Ты понимаешь, что говоришь? Мы три недели шли на восток. Через болото, через канал. Людей теряли. А ты хочешь развернуться и топать обратно, к Берёзе? Это ж почти до Бреста!

— Не до Бреста. Километров семьдесят.

— Семьдесят! — Горюнов закашлялся. Ковальский, сидевший рядом на чемодане, неодобрительно покачал головой. — Семьдесят километров с ранеными. По немецким тылам. Туда, где их больше всего. Ради чего?

— Ради склада.

— Склад сгорит. — Горюнов откинулся на волокушу. — Немцы новый поставят.

— Ага, — согласился я. — Через неделю. А неделю их колонны будут стоять порожняком. Двенадцать бензовозов, товарищ лейтенант, туда и обратно, каждые двое суток. Это весь подвоз на этом направлении. Весь.

— Это ты так думаешь.

— Это я так думаю, — я подался вперед.

— Товарищ лейтенант. — Каган кашлянул. — Если позволите.

Горюнов махнул рукой: говори.

— Мы сейчас что делаем? Выходим, идём к своим, стараемся не попадаться. И правильно, никто не спорит. — Каган заговорил быстрее. — Но пока мы идём, наши там стоят. Под Бобруйском, под Могилёвом, где-то там. Против танков, у которых горючего вдоволь. И если мы можем один раз сделать, чтоб у этих танков горючего было меньше…

— Красиво говоришь, политрук. — Горюнов глянул на него с прищуром. — А людей кто поведёт под пулемёт на вышке? Ты?

— Я пойду, если…

— Нет, — отрезал я.

— Вот видишь, — усмехнулся Горюнов. — Даже тебя не пустят.

Кравчук молчал, но шевелил губами. Считал. Я знал, он прикидывает: сколько у нас крупы, соли, дней, в конце концов. Потом поднял голову.

— Крупы на шесть дней. Если туда — три дня, там — три, обратно — три… На девять дней не хватит, товарищ командир.

— По деревням возьмём.

— Опять, — вздохнул Кравчук. — По распискам.

Дёмин вынул травинку изо рта.

— А я чего думаю, — проговорил он. — Без вариантов. Раз немцы там наших пленных шпалы таскать гоняют, значит, надо.

— Это не довод, Дёмин, — поморщился Горюнов.

— Не довод, — согласился Дёмин. — Это так, к слову.

Все посмотрели на Апанаса. Дед помолчал, пожевал губами.

— Назад дорога есть, — наконец сказал он. — По болоту. По другой стороне, не той, что