Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Хитрый. Дома ходишь, своё дно знаешь.

Только я его дно тоже знал. Ладонь лежала на потеси, и вода докладывала всё: вот его днище скребёт над самым дном, а вон отмель выгибается языком, да ещё коса, которую он собрался обойти под берегом. За косой пряталась узкая протока.

Гнус летел наперерез, но брал широко. На том беглец и строил игру: подпустить, вильнуть за косу, а тяжёлые пусть хлебают ил.

Не выйдет, дружочек. Вода упала. Протоку твою нынче куры вброд переходят.

— ГНУС! ЗА КОСУ НЕ ЛЕЗЬ! ДЕРЖИ ВДОЛЬ, ОН САМ ВЫЛЕЗЕТ!

Гнус не понял, но довернул.

Беглец сунулся в протоку на полном ходу — и сел. Я почувствовал это раньше, чем глазами увидел. Струг проехал на разгоне ещё сажени три и встал. Гребцы заработали вёслами назад, кто-то полез за борт толкать.

Сиди, голубь. Тут тебе по колено, дальше — по щиколотку.

Их кормчий обернулся на нас. Лица я разглядеть не мог, да и незачем. Мужик обманул погоню, нырнул в спасительную щель — а щель возьми и обмелей. Не судьба. Река нынче за нас.

— Хвощ! Достанешь?

— Обижаешь! Стоячего-то грех не приласкать! — Хвощ прилип к колоде. — Прон! Клин на два пальца! Волос ещё! Стой!

— Мимо клади. Перед носом. Они дозрели, только сами не знают.

— Понял. Пуганём.

Хвощ повёл стволом, даже как-то любовно, как всё, что делал у пушки. На севшем струге увидели, куда глядит жерло. Возня стихла.

Гром.

Столб встал перед самым их носом и рухнул на струг. Умыло бедолаг.

Хватило.

Железо загремело о палубу раньше, чем осела вода. Кормчий бросил правило и поднял ладони над головой — высоко, чтобы видели и мы, и Гнус.

Побороться сумел, проиграть сумел. Такого будет о чём спросить.

— Гнус! Принимай! Вяжи — и стеречь!

— Сделаю, Кормчий! — Струг Гнуса уже заходил бортом. — А ну, куцые, по одному! Кто дёрнется — болт в брюхо, у меня разговор короткий!

Разговор у Гнуса был длинный, это вся ватага знала, но куцым про то знать было рано.

Так. Теперь хозяева.

Я обернулся к заставе. Вдоль частокола торчали головы, на вышке сгрудились трое, и никто больше не бегал. Ждали за своим тыном.

Проверим, застава, какой у тебя тын.

— Клещ! Разворот! Правый табань, левый навались!

«Разящий» покатился боком, выгребая поперёк струи. Берег пополз вдоль борта: мостки, полоса песка, струг на берегу, частокол. Обе пушки уставились на заставу. Я подошел поближе, чтобы эффект был надлежащий.

— Хвощ! По стене! Правее ворот!

— Есть по стене! Глянем, чем у Глеба тыны конопачены…

Гром.

Частокол лопнул. Два бревна вынесло внутрь, третье переломило, над проломом повисла пыль пополам со щепой. За стеной заорали.

Кончилась их защита в один удар сердца.

— Кутырь! Струг на песке видишь?

— Вижу, Кормчий!

— Твой. В днище.

Кутырь вёл стволом долго. За касательную ему было обидно, и я не торопил. Такой выстрел делается раз — и делается чисто.

Громыхнуло.

Струг на песке подпрыгнул. Ядро село в хребтину, посудина разъехалась досками, как гнилой лапоть под каблуком.

Вот теперь ты наводчик.

Ворота отворились сами.

Первым вышел мужик без шапки, и нёс он руки, поднятые над головой. За ним потянулись остальные. Они бросали железо в кучу у ворот и отходили на песок, подальше от частокола, будто тот жёг им спины. На вышке остался один. Повозился у древка, и прапор Глеба пополз вниз. Он его снял бережно, свернул, положил на помост.

Понятливый народ пошёл на реке.

— СУШИ ВЁСЛА! Хвощ — заряжен стоять, не палить.

Стало тихо. Вода шла вдоль борта, с песка нёсся гвалт: сдавшиеся тыкали руками в наш борт, в пушки, в чёрный флаг. Гадали, кто мы.

Ничего. Сейчас узнаете.

Разгорайся, фитиль, в огрубевшей руке,

Мы напишем свой суд на кровавой реке.

«Навь» подошла к мосткам первой.

Она ещё швартовалась, а Волк уже прыгнул прямо через борт, не дожидаясь сходней. За ним пошла вся его братия. Впереди десяток ветеранов в чёрных плащах, в подогнанном трофейном железе, следом гребцы в коже да кольчугах. Четыре десятка. На мостках они разобрались в две колонны и стекли на берег.

Муштра в Хлынове далась дорого. Вот зато сейчас окупалась.

Сдавшиеся толклись на песке кучей — вся застава да экипаж первого струга, душ пятьдесят, а то и поболе. Стояли они вразброд, гомонили, руки держали кто над головой, кто уже украдкой опустил. Полсотни здоровых мужиков против нашей высадки — вздумай они рвануть, умылись бы мы кровью, пушки не пушки.

Только для «рвануть» нужна голова, а голову мы им час назад отстрелили. Оружие их лежало кучей на палубе дырявого струга, а безоружный мужик против железного — уже не боец.

Волк врезался в это стадо, как топор в капусту.

— НА КОЛЕНИ! МОРДОЙ В ПЕСОК!

Кто понял сразу — упал сразу. Кто замешкался — тому помогли. Хмарь шёл вдоль края и валил медленных подсечкой. Здоровенный детина в стёганке решил, что с ним так нельзя. Он и охнуть не успел, как лежал носом в песке с заломленной рукой, а Волчий сапог стоял у него на шее.

— Кто ещё думает? — спросил Волк негромко.

Думать перестали. Полсотни спин легло рядами, как грядки на огороде. Гребцы пошли между рядов с ремнями, вязали руки за спиной. Ремней на всех не хватило — стали резать снасть с их же струга.

Хозяйственно воюем. Верёвка казённая, так пленные свои принесли.

— Клещ, малый ход. К мосткам.

«Разящий» подобрался к берегу и ткнулся бортом в сваи. Я сошёл не спеша. Спешить было некуда, потому что бой кончился и начиналось хозяйство.

Берег стоял притихший. Пахло пороховой гарью, свежей щепой от разбитого частокола. Из пролома в тыне тянуло дымком — за стеной кто-то так и не снял котёл с огня. Собирались обедать. Не довелось.

Я шёл вдоль лежащих, а они косились на меня снизу, из песка, одним глазом. Наглых рож не наблюдалось. Рожи стали смирные, наперёд согласные со всем.

А ведь недавно вы тут гоголем ходили, соколики. Рыбачков трясли, плотогонов по зубам возили. Вспомнился рыжебородый, что караван наш до Хлынова провожал. Он тогда сплюнул и сказал: новые идут, наглые, нам не чета. Мы службу несли, а эти на