АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер
Она рванулась вперед, то ли ко мне, то ли к Сычеву, но тот самый полицейский снова схватил ее, теперь уже жестче, прижав к себе.
— Тихо, барышня, тихо, — пробормотал он. — Не кричи. Ночь же.
Лиза билась, плакала, царапалась, но вырваться не могла. В свете луны ее лицо было залито слезами, волосы растрепались, и выглядела она как безумная.
В этот момент на тропе, ведущей от города, послышались тяжелые шаги. Кто-то шел быстро, спотыкаясь на мокрой земле. Все обернулись. Это был Мейер.
Он появился из-за разбитого амбара, запыхавшийся, без шляпы, в расстегнутом пальто. Волосы прилипли ко лбу, в руке он сжимал какой-то сверток. Увидев связанного Сычева на коленях, Лизу в руках полицейского, растерянного следователя, он остановился, переводя дыхание.
— Слава богу, — выдохнул он. — Я боялся опоздать. Я не мог сидеть в балагане. Я должен был быть здесь. — Он оглядел всех, задержался взглядом на Сычеве, и лицо его исказилось гримасой боли и ненависти. — Значит, вот он, твой петербургский сукин сын.
Сычев, услышав это, медленно повернул голову. Улыбка его стала еще шире, еще страшнее.
— Рудольф Карлович, — произнес он почти ласково. — И ты здесь. Выходит, вся труппа в сборе. Ну что ж, начинаем последний акт?
Мейер шагнул к нему, сжимая кулаки.
— Ты хотел денег, Сычев. Ты хотел моей крови. Ты хотел уничтожить меня. Но видишь? — Он обвел рукой вокруг. — Здесь все против тебя. Даже твоя собственная подельница от тебя отвернулась. Ты проиграл.
Сычев смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плясали безумные огоньки.
— Проиграл? — переспросил он. — Ну, это мы еще посмотрим. Спектакль, дорогой мой, заканчивается только тогда, когда опускается занавес. А занавес еще не опущен.
Он обвел взглядом всех и негромко продолжил:
— Вы все думаете, что поймали меня. Что я у вас в руках. Но вы не знаете главного. Того, что я знаю о каждом из вас. И пока я жив, эта правда будет жечь вас изнутри. А если вы решите убрать меня — что ж, есть те, кто получит письма. Завтра же. Сорок человек в этом городе узнают то, о чем вы молитесь, чтобы никто не узнал.
Он снова посмотрел на Лизу, и голос его смягчился до интимного шепота:
— А ты, моя бедная Лиза. Ты действительно совершила самую большую ошибку в своей жизни. Не в том, что предала меня. А в том, что думала, будто сможешь от меня уйти. Но знай: я всегда буду рядом. В твоих снах. В твоих мыслях. В твоем отражении в зеркале. Ты не избавишься от меня, даже если я сгнию в остроге. Потому что ты такая же, как я. Артистка. И нам не нужен этот мир, чтобы оставаться вместе.
Лиза перестала вырываться. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами.
Мейер, видя это, подошел к ней, тронул за плечо.
— Не слушай его, Лиза. Он ядовитая змея. Всё, что он говорит, — яд. Ты свободна. Слышишь? Ты свободна.
Но Лиза молчала, и в тишине было слышно, как на Волге потрескивает рыхлый апрельский лед. Сычев же, стоя на коленях со связанными руками, вдруг запрокинул голову и тихо, жутко запел всё тот же романс:
— «Очи чёрные, очи страстные…»
Сычев, стоя на коленях в мокрой траве, с руками, стянутыми за спиной, всё ещё улыбался. Его голос, обволакивающий и гипнотический, продолжал плести паутину.
Я шагнул вперед и встал так, чтобы Сычев видел меня целиком, и заговорил сухо и размеренно.
— Господа, — произнёс я, обращаясь не столько к Сычеву, сколько к замершим вокруг людям. — Позвольте напомнить всем присутствующим, что мы только что были свидетелями оконченного преступления. Сей господин получил из рук Лизаветы сумму в пятьсот рублей, добытую путем угроз и вымогательства. Это — статья Уложения о наказаниях, и не какая-нибудь туманная, а совершенно ясная: вымогательство, сопряженное с угрозой разглашения позорящих сведений. Заметьте, господин Сычев сам, при свидетелях, подтвердил получение денег и своё намерение ими воспользоваться.
Я перевёл взгляд на Сычева, который все еще улыбался, но уже как-то натянуто.
— И это, заметьте, лишь то, что мы можем доказать прямо сейчас. Если же говорить о полном списке ваших художеств, господин Сычев, — я сделал паузу, — то к шантажу прибавятся карточное мошенничество, аферы с наследствами и прочие темные дела. И поверьте, — я позволил себе легкую усмешку, — по каждому из этих эпизодов найдутся живые свидетели, которые с радостью дадут показания, как только узнают, что великий кукольник наконец-то у нас в руках.
Сычев перестал улыбаться. В его глазах что-то дрогнуло.
— Ты не посмеете, — процедил он, но голос его впервые сорвался с бархатного на хриплый.
— Посмею, — спокойно ответил я. — Вы умрете не под аплодисменты, а под скрип гусиного пера. Это будет самое скучное, самое канцелярское и самое унизительное из всех ваших представлений. И знаете что? — Я наклонился чуть вперед и заговорил тише, но четче: — Я искренне восхищаюсь вашим артистизмом. Вы талантливы. Вы умеете заставить людей верить в то, чего нет. Но сейчас, господин Сычев вы не на сцене. И зрители здесь не ваши. Это понятые, следователь и двое полицейских. Их не впечатлить мелодрамой.
Сычев взвился. Он рванулся вперёд с такой силой, что полицейским пришлось навалиться на него всем весом.
— Мальчишка! — заорал он, и в голосе его не осталось ничего от прежней вкрадчивости. — Ты хоть знаешь, с кем играешь⁈ Да я тебя в порошок сотру! Я вырву тебе язык и заставлю сожрать его на глазах у твоей конторы! Я всю твою жизнь превращу в кошмар! Ты не смеешь так со мной говорить! Не смеешь! Слышишь, щенок судейский⁈
Он брыкался, плевался, пытался лягнуть стоявшего рядом полицейского. Один из конвоиров ударил его прикладом под колено, и Сычев снова рухнул в грязь, но продолжал выкрикивать угрозы, захлебываясь слюной и ненавистью.
И в этот миг пелена спала со всех. Герман Петрович, который минуту назад стоял бледный и растерянный, выпрямился. Лицо его снова стало жестким, а голос командным.
— Взять его! — рявкнул он. — Наручники! Не церемониться! В участок, живо! Если еще раз пасть откроет — в морду, но без переломов.