Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер
Как правило, никто не ждет от биографа извинений за то, что он подробно рассказывает о жизни политического вождя, написавшего автобиографию. Кажется, мой случай может стать исключением из этого правила, поскольку, пристально и критично рассмотрев «Мою жизнь» Троцкого, я по-прежнему нахожу ее столь безупречно правдивой, насколько это вообще возможно для автобиографического сочинения. Тем не менее книга Троцкого остается самооправданием, написанным в разгар безнадежной битвы, которую автор вел против Сталина. На ее страницах живой Троцкий боролся с теми, кто опустошал его гробницу. На огульную сталинскую клевету он ответил своеобразным актом самообороны с оттенком самовосхваления. Он не мог и не стал подыскивать удовлетворительное объяснение тому, как изменилась атмосфера революции, сделав его поражение не только возможным, но и неизбежным; а рассказ о тех интригах, с помощью которых узколобая и злобная бюрократия «узурпаторов» отстранила его от власти, грешит явными пробелами. Непреодолимый интерес для биографа представляет следующий вопрос в какой мере Троцкий способствовал своему поражению? До какой степени критические обстоятельства и собственный характер заставили его вымостить дорогу для Сталина? Когда исследователь отвечает на эти вопросы, жизнь Троцкого предстает перед ним как истинно классическая трагедия или, может быть, воспроизведение классической трагедии в рамках современной политики; и, если бы Троцкий сумел раскрыть это, он проявил бы сверхчеловеческие способности. С другой стороны, биограф видит Троцкого на вершине его достижений одновременно и невинным, и виновным, и созревшим для искупления греха, подобно герою греческой драмы. Я уверен, что такой подход, предполагающий сочувствие и понимание, одинаково свободен и от осуждения, и от оправдания.
В «Моей жизни» Троцкий пытался оправдываться условиями, в которые поставили его Сталин и вся идеологическая обстановка большевизма 1920-х годов, то есть условиями культа Ленина. Сталин обвинил его в том, что он был закоренелым врагом Ленина, и поэтому Троцкий стремился доказать свою безоговорочную преданность Ленину и согласие с ним. Его искренняя преданность Ленину после 1917 года не вызывает сомнений; они сходились по многим важнейшим вопросам. Тем не менее Троцкий смазал четкие границы и значение своих разногласий с Лениным между 1903-м и 1917 годами, а также противоречия более позднего времени. Но то обстоятельство, что он писал свою защитительную речь в условиях ленинского культа, привело к еще одному и гораздо более странному следствию: по некоторым ключевым пунктам Троцкий преуменьшил собственное значение в сравнении с Лениным, а такой подвиг очень редок в автобиографической литературе. Он принизил свою роль в Октябрьском восстании и создании Красной армии, умалив свои заслуги, чтобы никто не заподозрил в его книге клевету на Ленина. Не будучи приверженцем никакого культа, я попытался восстановить историческую объективность.
И наконец, я уделил особое внимание Троцкому как литератору, публицисту, писателю-баталисту и журналисту. Литературные труды Троцкого по большей части преданы забвению и недоступны для широкой публики. И однако же, это писатель, о котором Бернард Шоу, судивший о литературных достоинствах Троцкого только по неудачным переводам, сказал, что он «превзошел Юния и Берка». «Подобно Лессингу, — писал Шоу о Троцком, — отрубив голову оппоненту, он поднимает ее повыше, показывая, что в ней нет мозгов, но щадит личные качества жертвы... Он срывает [со своей жертвы] лохмотья политической репутации, но оставляет нетронутой ее честь». Я могу лишь сожалеть о том, что по соображениям объема и композиция смог осветить эту сторону личности Троцкого более подробно; но надеюсь вернуться к ней в «Безоружном пророке».
Глава 1
ДОМ И ШКОЛА
Царствование императора Александра II (1855—1881) близилось к своему мрачному концу. Правитель, чье восшествие на трон и первые реформы вселили самые оптимистичные надежды в российское общество и даже революционную эмиграцию, правитель, который на деле освободил русских крестьян от крепостной зависимости и заслужил прозвание Освободителя, проводил последние дни во мраке отчаяния — загнанный, как зверь, борцами за свободу, прячась в царских дворцах от бомб и пистолетов.
Царь расплачивался за крушение надежд, которые сам же и внушил: он обманул ожидания практически всех классов общества. Многие помещики в самом царе видели подрывной элемент, облаченный в корону и императорскую мантию. Они так и не простили ему реформу 1861 года, которая лишила их феодального господства над крестьянами. Крестьян же он освободил от бремени крепостного права лишь затем, чтобы на них обрушились бедность и долги: бывшим крепостным пришлось отдать дворянству за освобождение большую часть земли, которая кормила их, и годами выплачивать тяжелый выкуп за тот надел, что они сохранили за собой. Крестьяне пока еще смотрели на царя как на защитника и друга и верили, что их горести против его воли, что дворянство обманом лишило их благ освобождения. Но в крестьянах уже пробудилась жажда земли, та неутолимая жажда, которой суждено было дольше полувека сотрясать Россию и ввергнуть ее в умственную и телесную горячку.
Знать и крестьянство по-прежнему оставались основными классами российского общества. Городская буржуазия формировалась очень медленно. В отличие от европейского среднего класса у нее не было ни социальных предшественников, ни традиций, ни самосознания, ни влияния. Незначительная часть крестьянства покидала деревни и начинала образовывать промышленный рабочий класс. Но хотя последнее десятилетие царствования Александра II ознаменовалось первыми крупными забастовками на промышленных предприятиях, в городском пролетариате все так же видели не более чем отделившуюся ветвь крестьянства.
Ни один из этих классов не мог представлять для трона непосредственной угрозы. Каждый класс надеялся, что монарх самолично выполнит его требования и загладит обиды. Так или иначе, ни один из этих классов не имел возможности озвучить свои жалобы и во всеуслышание заявить о требованиях. Ни один не мог собраться с силами и сплотиться в политическую партию или иную представительную организацию. Их попросту не существовало.
Государство и церковь были единственными институтами, обладавшими общенациональным аппаратом; но функция и государства и церкви, функция, которая определила их форму и состав, заключалась в подавлении любых выражений общественного недовольства.
И только одна группа поднялась, чтобы бросить вызов династии, — интеллигенция. У образованных людей любых занятий, особенно у тех, кого не поглотил чиновничий аппарат, было не меньше причин, чем у крестьянства, для разочарования в царе-освободителе. Сначала он возбудил в них жажду свободы, а потом ничем ее не насытил, так же как возбудил и обманул ожидания мужиков, изголодавшихся по земле. В отличие от своего предшественника Николая I, Александр II не подвергал интеллигенцию суровым наказаниям, но держал плетку наготове. Он проводил вялые и нерешительные реформы в образовании и печати: духовная жизнь народа оставалась под неусыпным надзором полиции, цензуры