Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Она открывала рот, переводя дыхание, и ничего не говорила. Совсем ничего. Лишь широко распахнутые глаза смотрели на меня испуганно.

Очередь замолчала. Все они разом. Шорохи, звяканья, бульканье, всё пропало, и остался только шёпот красного дождя по козырьку.

А потом они начали двигаться. Медленно, по шагу, смыкаясь вокруг девушки полукругом. Дождевики. Человек в пальто с лицом, размытым, как плохая фотография. Тот, у кого из рукавов торчали ветки. Ещё кто-то, кого я не успел разглядеть.

Они дышали. Тяжело, с присвистом, слюняво. У одного из-под капюшона тянулась ниточка слюны, и там, где она падала на асфальт, асфальт шипел и проседал, как сахар в кипятке.

На покупателей они больше не походили. Скорее на собак у мясного прилавка.

Через щели в двери в магазин просочился запах. Я ждал гнили, тины, палёной шерсти, всего того, чем пахнет Изнанка, когда подходит близко.

Пахло дождём. Обычным, летним, хотя за окном декабрь. Дешёвым шампунем, кажется «Шаума», зелёный такой флакон. И свежим хлебом, будто она только что вышла из булочной.

Меня этот запах ударил сильнее, чем любая вонь. Нормальность в этом месте бьёт под дых.

Она снова заколотила в дверь. Губы у неё были разбиты, в уголке рта запеклась тёмная корка.

Я потянулся к засову… И увидел.

Над её лбом, там, где волосы расходились на пробор, сидели два нароста. Чёрные, гладкие, идеально круглые, размером с крупную вишню, расположенные ровно, будто их ставили по линейке. Мокрые волосы облепили их, и от этого они блестели, как две отполированные бусины.

Две чёрные шишки над лбом.

Правило три. Я помнил его наизусть, потому что оно было единственным, где вместо суммы штрафа стояло одно слово, крупными буквами.

СМЕРТЬ.

Рука с засова не ушла. Она просто остановилась.

Сзади что-то мягко ударилось об пол. Котя выпрыгнул из коробки, пересёк зал за три прыжка, и я решил, что сейчас он выгнется дугой и зашипит, как положено по должности.

Он встал на задние лапы у самой двери, упёрся передними в металл и заорал.

Не мяукнул. Заорал, громко, жалобно, с надрывом, каким коты орут у закрытой двери в комнату, где остался хозяин. Когти заскребли по стали. Он тянулся к окошку, будто мог допрыгнуть до стекла, и снова орал.

Он хотел, чтобы я её впустил.

— Котя, — сказал я. — Ты зам по безопасности или профсоюз?

Он не слушал. Кот скрёб дверь, словно увидел кого-то знакомого.

За плечом у меня запахло инжиром. Шамхат поднялась с ящиков и подошла к окошку, встав так близко, что я почувствовал, как от неё идёт тепло, тяжёлое, как от печки в бане. Её глаза, сегодня фиолетовые, расширились, и зрачки в них качнулись в такт моему пульсу.

— Какая милашка, — протянула она. — Денис, мальчик мой, не будь эгоистом. Если ты её не пустишь, я выйду и заберу её себе.

Отлично. Просто отлично. Пустить, и меня нет. Не пустить, и её либо сожрёт очередь, либо заберёт Шамхат, и я не знаю, какой вариант хуже.

Снаружи человек в пальто сделал шаг. Первый, кто решился. Его рука вышла из рукава раньше, чем следовало, слишком длинная, и потянулась к плечу девушки.

Стук.

Костяная ручка зонта ударила в кафель у моих ног. Один раз. Звук был негромкий, но он вышел из магазина через все щели, прокатился по тупику и заглушил дождь. Я почувствовал его подошвами.

Рука в пальто застыла в воздухе.

— Неужели вы не чувствуете, дурашки? — сказала Шамхат в решётку. Она даже не повысила голос. — Она отмечена Пастухом. Хотите поспорить с Ним?

Очередь отшатнулась. Вся, разом, как стая от брошенного камня. Пальто попятилось так быстро, что споткнулось о дождевик, слюна под капюшоном с хлюпаньем втянулась назад, кто-то юркнул за угол гаража и не вернулся.

Девушка обернулась. Посмотрела на пустое место, где только что стояли твари, потом снова на меня. На лице у неё было написано полное непонимание. Она не знала, почему они отступили. Она вообще не понимала, что происходит.

Она думала, что её просто не пускают в магазин.

Губы у неё снова шевельнулись. Медленно, отчётливо, как для глухого.

Одно слово. Я его прочитал.

Влад.

Пачка мятых чеков, которые я нашел месяц назад в подполе. Я видел их так ясно, будто они лежала передо мной на прилавке.

«Если в окно постучит девушка с мокрыми волосами и назовёт тебя моим именем, пусти её в Магазин. Даже если это будет против всех Правил».

Против всех Правил.

Она назвала меня Владом. Она не знала, что Влада тут больше нет. Она стучала в это окно и ждала за стеклом человека, который написал эту строчку и потом исчез, не забрав расчёт.

Директор говорил, что Влад наркоман и шизофреник.

Терминал говорил: СМЕРТЬ.

Котя орал у двери.

Ладонь у меня лежала на засове, и я чувствовал, как по нему через сталь передаются её удары. Слабые, уже не такие частые. Она уставала.

Я держал в голове две инструкции, и они не сходились ни в одной строке. Одну написал человек, который сгинул, но знал больше меня. Другую написала Система, которая до сих пор платила мне вовремя и ни разу не соврала в цифрах.

Штраф за отказ подходящему гостю: тридцать тысяч. Штраф за впуск неподходящего: смерть, без вычета.

Я умею считать. У меня хорошо с этим.

Я медленно, очень медленно, убрал руку с засова. Поднял голову и посмотрел ей в глаза через сетку в бронестекле. Лицо у меня было тем самым, которым я говорю пьяным в два ночи, что алкоголь после двадцати трёх не продаём.

Качнул головой.

— Магазин закрыт, — сказал я в решётку. — Технический перерыв.

Она перестала стучать.

Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом сползла вниз, оставив мокрый след. Красная вода с козырька текла по лицу, по щекам, из-под глаз, и выглядело это так, будто она плачет кровью, хотя она не плакала. Она просто стояла и смотрела.

Потом кивнула. Покорно, коротко, как кивают врачу, который сказал, что талонов сегодня нет.

Губы сложились в слово.

«Ладно…»

Она отвернулась от окошка. От света. Прижалась спиной к стальной двери, так что я видел через стекло только её затылок, мокрые волосы на металле и две чёрные шишки над лбом. Она смотрела в