Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Хвощ, — сказал я.

— Ну?

— Заряжай второй раз. Поправляйся.

Он оскалился.

— Расчёт! К орудию! Заряжай!

Второй раз пошёл быстрее, потому что руки уже знали, где чьё место. И наводился Хвощ уже иначе.

— Кувалда, хвост влево на палец. На палец, я сказал, не на локоть!

— Дык я и на палец!

— На волос тогда!

Он ткнул пальником.

Ударило.

И на том берегу крайнее бревно вывернуло из песка и швырнуло вбок, а соседнее с треском развалило вдоль.

Расчёт заорал.

— ЕСТЬ! — ревел Кувалда, размахивая прибойником. — ХВОЩ! ЕСТЬ!

— Не ори над ухом, глухая тетеря!

— ЧЕГО⁈

— НЕ ОРИ, ГОВОРЮ!

Ждан хохотал. Прон колотил Хвоща по спине, а Хвощ отбивался локтем и тоже смеялся.

Я глядел на разбитые брёвна и считал.

Два выстрела на попадание. Значит, в бою, если враг идёт на нас с семидесяти сажён, у нас есть один пристрелочный и один боевой — а больше и не будет, потому что за это время они пройдут половину.

Мало.

Значит, стрелять надо начинать дальше. С сотни. С полутора сотен, если получится, чтоб успеть пристреляться и положить второй, третий, четвёртый.

Значит, и учиться придётся не два дня.

— Хвощ, — сказал я, когда шум улёгся.

— Ну?

— Сколько тебе надо, чтоб выучиться класть второй выстрел наверняка?

Он подумал. Думал долго, честно.

— Не скажу, Кормчий. Врать не стану. — Он поглядел на воду. — Может, десять выстрелов. Может, пятьдесят. Тут ведь оно как: покуда рука сама не поймёт — не выучишься. А сколько ей на то надо, я не ведаю.

— Значит, будем стрелять всякий день.

— А зелья хватит?

— От вас зависит хватит или нет. Учитесь быстрее.

Тут закряхтел Щукарь.

Он всё это время стоял, вцепившись в борт, и был бледный. Теперь он отлепился от борта и заорал:

— Дубина! Живо под настил! Кокоры гляди!

Дубина нырнул вниз. Возился там долго — слышно было, как он ползает и стучит костяшками по дереву. Потом вылез, красный и потный.

— Целы, — сказал он. — Все три. Ни одна не тронулась, и брус не пошёл.

— А шкворень?

— И шкворень цел. Круг сидит как влитой.

Щукарь сел прямо на палубу и вытер лоб рукавом.

— Ох, — сказал он. — Ох ты ж, мать честная. Я думал, у нас нынче нос вырвет.

— Не вырвало, дед.

— Нынче не вырвало, — сказал Щукарь. — А ты мне вот что скажи, Кормчий. Ты ей нынче два раза в брюхо дал. А завтра десять дашь. А после сто. Она сколько выдержит?

Я подумал.

— Не знаю, — честно сказал я. — Дерево не железо, оно устаёт. Оттого будешь глядеть после всякой стрельбы. Как заметишь, что где-то пошло, — исправлять придётся.

— Буду глядеть, — сказал Щукарь. — Куда я денусь.

Он поднялся, охая, и оглядел палубу.

— Плавучая крепость, — проворчал он. — Крепость-то она крепость, а только всякая крепость на земле стоит, а эта на воде. И я тебе, Кормчий, наперёд скажу: намучаемся мы с ней.

— Намучаемся, дед, — согласился я. — Зато с ней намучаемся, а не без неё.

Щукарь поглядел на меня, пожевал губами и пошёл к своему борту — щупать доски.

* * *

Стреляли мы после того всякий день.

Уходили с рассветом на середину протоки, ставили на косе новые брёвна взамен разбитых и били по ним. Хвощ гонял расчёты по очереди, а сам сидел то на носовом кругу, то на кормовом и учил Кутыря тому, до чего дошёл сам.

Кутырь поначалу мучился хуже, чем Хвощ. Он был молодой и злился на себя так, что дважды швырял пальник на палубу, и оба раза Хвощ орал на него, не выбирая слов. А на четвёртый день у него легло вторым выстрелом, и он потом полдня ходил такой, будто ему княжество отписали.

Заодно кончилось и то, от чего у меня холодело в спине.

Открытый бочонок с зельем на палубе я больше видеть не мог: он стоял в трёх шагах от выреза, откуда бил огонь, и всякий раз, когда мы стреляли, я ловил себя на том, что гляжу не на цель, а на него. Дарья с Улитой посадили баб шить холщовые мешочки, а Бес с Гнусом набивали их у себя в лощине и вязали. Первый холст не годился. Он не догорал, и в каморе оставались тлеющие клочья. Пробовали другой, потоньше, — этот выгорал начисто.

С того дня на палубе не стало бочонка. Стоял закрытый ларь под мокрой дерюгой, в нём лежали готовые заряды, и брали их по одному. Затравочное зелье носили всего два человека в малом рожке на поясе, и больше горсти в том рожке не бывало.

Заряжать стало вдвое быстрее.

А по вечерам Щукарь с Дубиной лезли под настил и ощупывали каждую кокору. Дважды за эти дни Щукарь находил, что где-то пошло, и оба раза они с Дубиной чинили всю ночь, а наутро мы стреляли снова.

Так незаметно и подошло время идти на Глеба.

Почернела вода от смолёных бортов,

За спиной не осталось ни жён, ни дворов.

Опускаются вёсла в свинцовую гладь,

Эту чёрную воду не вывернуть вспять.

Вышли на берег с рассветом, и я встал на мостках, глядя, как строится войско.

Нас было больше сотни. Строились по судовым командам, как я расписал накануне: сорок семь с «Разящего» ближе к воде, команда «Нави» правее, стружники с краю. И на всяком, кто шёл в поход, было железо.

Мы вычистили под это все запасы до дна. Трофейные кольчуги, снятые с купеческой охраны и княжьих людей. Бусурманские панцири из южной добычи — с бронзовыми бляхами, каких на этой реке и не видали. Шеломы, наручи, кожаные брони. Что кому досталось, то и подгоняли и теперь строй отсвечивал вперемешку: где кольца, где чешуя, где варёная кожа с заклёпками. Конечно, на всю ораву броней не хватило, но чем богаты.

А поверх железа лежали чёрные плащи из овчины, тряпицы, замотанные до глаз. И над всеми тремя судами, в утреннем безветрии, обвисали чёрные полотнища.

Дарья, когда шила эти флаги, ворчала на всю поварню.

— Сукно переводим, — говорила она. — Люди из такого порты шьют, а мы тряпки на палки вешаем. Вы их еще и смолить собрались.

— Пусть висят, — сказал я ей тогда. — Эти тряпки нам людей сберегут. Иной, как увидит, драться передумает.

— Твоими бы