Развод. В одном направлении - Ева Шах

— Егор Сергеевич, — сказал юрист, — нам надо обсудить стратегию.

— По какому из фронтов? — спросил я. — По бизнесу или по разводу?

— По обоим, — ответил он сухо. — Они теперь взаимосвязаны.

Я усмехнулся. Да уж. Чудесное открытие. Оказывается, когда твоя личная жизнь долго работала как пиар-фон для успешного бизнеса, её распад действительно начинает отражаться везде: на совещаниях, в прессе, в акционерных настроениях и даже в том, как на тебя смотрит водитель.

На экране ноутбука беззвучно мелькало ток-шоу с моей физиономией и надписью: «ГЕНИЙ ИЛИ АФЕРИСТ?» Меня всегда забавляло, как быстро люди прыгают между крайностями, если дать им микрофон и минуту славы. Вчера визионер, сегодня мошенник, завтра трагический герой, послезавтра — «сложная неоднозначная личность».

Я выключил экран.

— Что по регулятору? — спросил я.

Юрист пролистал бумаги.

— Есть шанс на досудебное урегулирование. Штраф, ограничения, признание части процедурных нарушений без уголовной составляющей. Для бизнеса это больно, но безопаснее длинного процесса.

Безопаснее. Хорошее слово. С каждым месяцем я всё лучше понимал, как мало в моей жизни осталось вещей, которые хочется описывать именно им.

— Что по разводу?

— Варвара настроена серьёзно, — сказал он, явно стараясь держаться нейтрально. — Но без войны. Это вам, если честно, повезло.

Я поднял глаза.

— Повезло?

Он спокойно выдержал мой взгляд.

— Да. Большинство людей в её положении попытались бы либо вынести вам мозг публично, либо содрать максимум, либо и то и другое. Она действует разумно.

Разумно. То, как чужие люди говорят о Варе, всегда удивляло меня. Снаружи они видели либо красивую жену, либо ироничную женщину, либо потенциальную жертву. А я знал, что за всем этим стоит гораздо больше. Железный внутренний стержень. Способность любить сильно и одновременно не быть бесхребетной. Именно поэтому происходящее и было так больно. Если бы рядом со мной была просто удобная, тихая, пластичная жена, она бы, возможно, проглотила ещё много. Варя не проглотила. И слава богу, если честно. Иначе я бы так и продолжал считать происходящее сложным периодом, а не моральной аварией.

Вечером я поехал к детям. На этот раз не в городскую квартиру, а в наш дом, где Варя пока оставалась с ними, а я чувствовал себя гостем в пространстве, которое когда-то считал базой по умолчанию.

У калитки топтались журналисты. Снова. Они оживились, увидев мою машину.

— Егор, прокомментируете расследование?

— Правда ли, что ваша жена подала на развод?

— Какую роль в вашей жизни сыграла Алиса Зорина?

Последний вопрос был задан с такой интонацией, будто речь шла не о живом человеке, а о персонаже мыльной оперы. Я посмотрел на микрофон, потом на говорившего и вдруг поймал себя на усталой, почти ледяной ясности.

— Роль Алисы Зориной в моей жизни сильно преувеличена вашей фантазией, — сказал я. — А роль моей семьи — наоборот.

И прошёл внутрь, пока они не успели переварить.

На кухне пахло едой, детьми и домом. Как ни странно, это сочетание оказалось сильнее любого новостного шума. Варя стояла у стола, босая, в футболке и джинсах, с мокрыми после душа волосами. Никакой защиты, кроме собственного взгляда.

— Ты вовремя, — сказала она. — Марк собрал рюкзак. Соня тоже решила, что ты должен забрать обоих, хотя по плану только Марк.

— Заберу обоих, если ты не против.

— Я не против, — ответила она. — Но сначала скажу. Я была у адвоката.

Я кивнул.

— Я предполагал.

Она усмехнулась.

— Конечно. Ты же у нас любишь всё предполагать и всё держать на радаре.

Я сел. Достал из папки документы.

— Это проект соглашения, — сказал я. — По имуществу, детям и дому. Но я хочу, чтобы твой адвокат всё проверил. Без мелкого шрифта и фокусов.

Она посмотрела на конверт, не прикасаясь.

— Щедро. Или страшно?

— И то и другое, — честно ответил я.

Варя молчала. Потом села напротив.

— Я не хочу войны, Егор, — сказала она. — Но это не значит, что я хочу быть хорошей девочкой, которая всё подпишет ради красивого лица бывшего мужа.

— И не надо, — сказал я. — Я не за этим.

Мы сидели в тишине. В доме где-то наверху гремели дети, споря, кто какую игрушку берёт к папе. Эта обычная бытовая какофония почему-то делала разговор менее похожим на сделку и более — на реальную жизнь. Ту самую, которую я слишком долго умел обеспечивать только деньгами и слишком мало — присутствием.

— Что ты хочешь? — спросил я.

Она усмехнулась.

— Забавно. Недавно ты уже задавал этот вопрос.

— И сейчас задаю снова. Потому что тогда, возможно, впервые услышал ответ.

Варя посмотрела на меня устало, но без яда.

— Я хочу, чтобы дети не жили между двумя фронтами. Хочу, чтобы дом остался им. Хочу работать. Хочу снова носить свою фамилию. И хочу, чтобы ты не делал из меня ни мученицу, ни врага.

Я кивнул.

— Это справедливо.

Она наклонила голову.

— А ты чего хочешь?

Вопрос застал меня почти врасплох. Потому что последнее время все спрашивали только, что я буду делать, как отыгрывать, что защищать, где терять меньше.

Чего я хочу?

Я посмотрел на Варины руки, лежащие на столе, на ту тонкую вертикальную морщинку между её бровей, которая появилась за последние годы и которую я слишком долго не замечал.

— Я хочу не потерять детей, — сказал я. — И не превратить нас с тобой в людей, которые не могут находиться в одной комнате без юристов. Всё остальное... — я выдохнул, — пока вторично.

Это была не вся правда. Ещё я хотел не потерять её. Как женщину, как часть своей жизни, как ту самую Варю, которую однажды встретил в самолёте и из-за которой потом всерьёз начал верить, что можно любить кого-то не меньше, чем собственные цели. Но произносить это сейчас было бы нечестно. Слишком похоже на попытку смягчить последствия. Слишком поздно для красивых фраз.

— Неплохой старт, — сказала она тихо.

И в эту секунду я понял, что, возможно, именно так и начинается путь обратно к человеческому. Не с признаний и не с великих жестов. А с того, что ты наконец перестаёшь считать самое важное фоном.

---

Глава