Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

получившим широкую популярность далеко за пределами оппозиции. Но он не был ни политическим вождем, ни теоретиком, а выделялся как хроникер большевистской России и язвительный критик морали и нравов. Бунтарь по природе, питаемый острой ненавистью к неравенству и несправедливости, Сосновский с негодованием следил за расцветом привилегированной бюрократии в пролетарском государстве. Он энергично разоблачал ее алчность, коррумпированность, снобизм и нескрываемые амбиции сравняться и породниться со старой бюрократией и аристократией. Сосновский ощущал лишь неприязнь к тем, кто хотя бы подумывал о примирении с правящей группой, и представлял в этом отношении диаметральную противоположность Радеку. Именно Сосновского имел в виду Радек, когда писал, что не может поверить, будто от всей партии Ленина осталась лишь горсточка праведных оппозиционеров — для Сосновского оппозиция в самом деле была единственным хранителем октябрьского наследия. Сосновского лучше всего характеризует письмо его старому товарищу Вардину, который вместе с Сафаровым вышел из оппозиции и «капитулировал». С безжалостным презрением Сосновский вспоминает старый еврейский похоронный обычай, согласно которому служка синагоги должен кричать в уши мертвеца перед тем, как его отнесут на кладбище: «Такой-то, сын такого-то, знай, что ты умер!» Он, Сосновский, ныне кричит это в ухо своего товарища и будет кричать в ухо всякого капитулянта. С недоверием он следил за эволюцией Радека, задумываясь, не пора ли прокричать эти слова и ему в ухо¹³³.

Другими глашатаями от этого крыла оппозиции выступали более молодые и еще менее влиятельные люди. Дингельштедту шел четвертый десяток; это был многообещающий ученый, социолог и экономист, большевик с 1910 года, прославившийся как агитатор на Балтийском флоте в 1917 году. Эльцин же был одним из талантливых секретарей Троцкого. Сами они не были вполне уверены, не выказывает ли сам Троцкий признаков колебаний. Так, Дингельштедт писал ему, что «некоторых товарищей серьезно беспокоит» его мнение о том, что левый курс Сталина представляет собой «несомненный шаг в нашу сторону» и что оппозиция «безусловно должна его поддержать». Кроме того, они упрекали Троцкого за «потакание» Радеку и Преображенскому и не разделяли надежд Троцкого на перемены в партии и возрождение пролетарской демократии.

Итак, одно крыло оппозиции составляли те, кто все более и более стремился примириться со своими гонителями, а представителей другого крыла было почти невозможно отличить от последователей децистов В. Смирнова и Сапронова и остатков «рабочей оппозиции». Как мы помним, эти «ультралевацкие» группы в 1926 году примкнули к единой оппозиции, но впоследствии вышли из нее или были исключены. В местах ссылок их сторонники встретились с троцкистами и вели с ними бесконечные споры. Идеи троцкистов они доводили до крайних выводов, порой логичных, порой абсурдных, а иногда абсурдных в своей полной логичности. Те являлись преувеличенным выражением всех тех чувств, которые волновали сердца троцкистов, пусть многие рассуждения Троцкого оставались для них непонятными. Поэтому время от времени они высказывали то, что Троцкий сперва с негодованием отвергал, но затем подбирал и говорил то же самое на последующем этапе. Они критиковали Троцкого за нерешительность и указывали, что рассчитывать на демократическую реформу в партии безнадежно (Троцкому понадобилось еще пять-шесть лет, чтобы прийти к такому же выводу). Партия под руководством Сталина превратилась в «разлагающийся труп», как писал В. Смирнов в 1928 году. Он и его сторонники утверждали, что Сталин — победоносный главарь «русского Термидора», который произошел еще в 1923 году, и подлинный вождь кулаков и вообще собственников. Смирновцы обличали сталинский режим как «буржуазную демократию» или «крестьянскую демократию», которую может свергнуть лишь новая пролетарская революция. «Ликвидация в 1923 году внутрипартийной бюрократии и пролетарской демократии в целом, — писал Смирнов, — оказалась всего лишь прологом к установлению крестьянско-кулацкой демократии». Сапронов — в 1928 году! — утверждал, что «в стране легально организуются буржуазные партии». Таким образом, они обвиняли Сталина в реставрации капитализма как раз в тот момент, когда тот собирался ликвидировать частное землевладение — основную питательную почву для капитализма в России, — и в поощрении буржуазного многопартийного режима, когда Сталин подводил однопартийную систему к своему логическому завершению и готовился к роли единовластного вождя. Несомненно, такие взгляды были донкихотством. Его элементы порой проявлялись и в Троцком, но сдерживались присущими ему чувством реализма и самодисциплиной. Что же касается В. Смирнова, Сапронова и их сторонников, то они без всякого стеснения бросались в бой с мельницами сталинской «кулацкой демократии», и некоторые из младших и неразумных сторонников Троцкого испытывали искушение присоединиться к ним, особенно после того, как «ликвидация левого курса» в июле мгновенно придала этим мельницам подобие реального врага¹³⁴.

Среди всех этих встречных течений Троцкий делал все возможное, чтобы предотвратить распад оппозиции. Он рассматривал царившие в ней разногласия как конфликт между двумя поколениями оппозиционеров, столкновение «отцов и детей»: первые перегружены и утомлены знаниями и опытом, последние полны невинного пыла и энергии. Сам он чувствовал себя заодно с обоими, понимал обоих и опасался за обоих. Его угнетали предчувствия по поводу Радека и Преображенского, он улавливал в их настроении и рассуждениях побуждения, ведущие к капитуляции. Но Троцкий боялся оттолкнуть их, истолковывал сомнения в их пользу и защищал от оскорблений со стороны сверхревностных троцкистов. Терпеливо, но уверенно Троцкий вел с обеими спор: допуская, что в их высказываниях по поводу левого курса и идущих в стране перемен содержится зерно истины, он умолял не спешить с выводами и не преувеличивать шансы на какое-либо серьезное примирение со сталинизмом. В то же время Троцкий пытался обуздать и экстремистов из другого крыла, утверждая, что они видят перспективы оппозиции в слишком розовом свете и их ждет разочарование: не следует воображать, будто недавняя попытка умиротворить кулаков представляет собой «последнее слово Сталина», за которым последует лишь неизбежный крах сталинского режима. Сам Троцкий считал положение гораздо более сложным: невозможно предсказать заранее, чем все кончится. В любом случае, несмотря на слова Троцкого о том, что «мы по-прежнему нужны партии», он, в отличие от Сосновского, был далеко не так уверен в том, что вскоре «требование возвращения Троцкого зазвучит на весь мир».

Троцкий старался сохранить единство оппозиции на основе «непрерывной и бескомпромиссной борьбы за внутрипартайную свободу». То, что он твердо отвергал «иллюзии по поводу сближения со сталинизмом», располагало в его пользу молодых «непримиримых», в то время как акцент на внутрипартийную реформу привлекал к нему «примиренцев». Троцкий не признавал «совершенно негативного и стерильного» децистского отношения к партии и старался побороть ностальгическую тоску по партии, нарастающее чувство изоляции и ощущение собственной бесполезности, которое начинало одолевать старших оппозиционеров. Он пытался вновь вдохнуть в них чувство