Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

* * *

В офисе Ловеласа было тихо, и тишина эта мне не понравилась.

Люди работали. Машинки стучали, в ньюс-руме Синклер что-то вычёркивал красным, в коридоре двое волокли стеллаж на место того, который вчера разобрали агенты. Но в каждом лице, которое поворачивалось ко мне от стола, было одно и то же выражение, какое бывает у пассажиров, когда самолёт качнуло и стюардесса пошла в кабину к пилотам.

Долли встала навстречу с папкой и не сказала ни слова, а только подняла брови. Мол, известно что-то? Я покачал головой. Две секретарши из приёмной сделали вид, что заняты, и это у них вышло хуже обычного.

Аарон пришёл через двадцать минут, в том же костюме, в котором был вчера, и с тем же портфелем. По лицу было видно, что спал он часа четыре, даже не побрился. Это пугало.

Я пересказал ему звонок. Подробно, в порядке реплик, включая паузы: «я бы хотел всё уладить побыстрее и без газетной шумихи», «вы получили моё послание», девятое мая, «Гринфилд», первый удар в десять, Хьюз на том же поле, вопрос про советский орден и так далее.

Аарон слушал, не перебивая, и к середине перестал смотреть на меня, а смотрел в стол.

Когда я закончил, он откинулся на спинку и развёл руками.

— Я не знаю, Кит, что тут делать.

Это была первая фраза за семь месяцев, которую я от него не ожидал услышать вообще никогда.

— Совсем?

— По законам все понятно — Он снял очки. — В суде мы отобьёмся. Юрисдикция дырявая, по непристойности у нас одиннадцать решений, у Крамера в протоколе Макнэбб и Тэтчер, экспертиза будет идти год, завалим встречными, и федеральный судья на третьей неделе спросит прокуратуру, зачем она тратит его время. Это я беру на себя и за это отвечаю.

— А чего не знаешь?

— А что делать с тем, что суд тут вообще ни при чём. — Он протёр стёкла и надел очки обратно. — Кит, они не судиться с тобой собираются. Они собираются тебя кошмарить, и у них для этого есть вечность.

— Конкретно давай.

— Конкретно вот. — Он начал загибать пальцы, и делал это медленнее, чем обычно. — Первое: тиражи. Каждую новую партию можно задерживать до выяснения. Не арестовывать — задерживать. Два дня тут, три дня там, и журнал приходит в киоск, когда его уже никто не ждёт. Через четыре месяца оптовики откажутся сами, без всякого суда, потому что им проще взять «Тру».

— Второе?

— Второе хуже. Слияние. — Он положил ладонь на стол. — Ты хочешь выкупить долю Хьюза через новую компанию и провести слияние с принудительным выкупом. Это процедура, в которой участвует куча народу: банки, андеррайтер, регистратор, Комиссия по ценным бумагам. И сейчас в твоей документации появляется строка, которой там вчера не было: эмитент находится под федеральным расследованием.

— И никто не полезет.

— Ни один банкир в это не полезет, Кит, пока с Гувером не урегулировано. — Аарон посмотрел на меня поверх очков. — Не потому, что они трусы. А потому, что они продают бумаги своим клиентам, а клиентам нельзя продать бумагу с таким абзацем в проспекте. Это не вопрос смелости, это вопрос подписи, юридических рисков.

— Третье есть?

— Третье — лицензии. У тебя пять телестанций при пределе в пять, и ты собираешься расширять сеть. Любая заявка в Комиссию по связи рассматривается с учётом, как они это называют, характера заявителя. Один звонок — и твои заявки будут лежать без движения три года, и ни один суд тебе не поможет, потому что формально их никто не отклонил.

Я подошёл к окну. Через бульвар, на той стороне, горела вывеска «Штейн, Миллер и партнёры».

— Кстати, банкиры, — сказал я.

И снял трубку.

В Нью-Йорке был уже час дня, и это хорошо: Вайнберг после обеда подобрее. Соединяли двенадцать минут, потому что междугородная линия в середине дня и потому что секретарша Вайнберга знает своё дело.

Он взял трубку сам и начал первым.

— Кристофер. Я видел утренние газеты.

— И я видел.

— Ваша плёнка с крыльца уже тут, в вечернем выпуске поставят. — Пауза, в которой он затягивался сигарой, я это слышу даже по телефону. — Кристофер, я вам сейчас скажу то, что обязан сказать как партнёр фирмы, а не как ваш друг. Размещение в такой обстановке не идёт. Мы не можем выйти с проспектом, в котором…

— В котором строчка про федеральное расследование. Знаю, Сидни. Я вам не за этим звоню.

— А зачем?

— Чтобы вы услышали два факта и один вопрос. — Я сел на угол стола. — Факт первый: девятого мая у меня назначена встреча с директором Бюро. Лично, на поле для гольфа, по его инициативе, в присутствии мистера Хьюза. Сам факт этой встречи говорит вам о положении больше, чем вчерашние плёнки.

Он помолчал.

— Это серьёзный факт.

— Факт второй: размещение я не отменяю, а сдвигаю. Совет директоров переносится на начало июня, и это моё решение, а не чьё-то. Я урегулирую вопрос до июня, а если не урегулирую — вы об этом узнаете от меня, а не из «Джорнала».

— А вопрос?

— А вопрос такой. — Я подождал секунду. — Вы верите в нашу сделку?

Пауза. Я слышал, как щелкает калькулятор в голове банкира.

— Верю

Фууух.

— Тогда присылайте в Калифорнию своих аудиторов. Будем обсчитывать слияние.

В трубке стало тихо.

— Пусть приедут и пересчитают всё: журнал, долю в клубах, производство досок, продюсерскую компанию. Сроки и порядок определяете вы, доступ даю полный, Мардж Стайн получит инструкцию открыть им всё. Я хочу, чтобы к июню наши цифры были и вашими тоже.

— Кристофер. — Голос у него изменился. — Вы понимаете, о чём просите?

— Понимаю. Я прошу вас потратить ваши деньги на проверку меня.

— Я не об этом. — Он усмехнулся. — Я о том, что если мои люди найдут у вас дыру, я из сделки выйду в тот же день, и вы это знаете.

— Сидни, если у меня есть дыра, я хочу узнать о ней от ваших людей, а не от прокурора Прескотт.

Он засмеялся — сухо, в три такта, как он всегда смеётся.

— Пришлю. Во вторник у