Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

— Знаете, что? — вдруг сказал Лэрик. — Всё это бред. Зачем тебе идти одному, тем более — вперёд? Нам всё равно всем туда надо… А стрелялка Валиену не нужна, он же некромант, — и забрал пистолет себе.

— Не отстрели себе что-нибудь, крошка-принц, — чуть улыбнулся Рошер, но отдал.

— Сюпругов не спрашивали, — фыркнул Лэрик.

Как-то немного отпустило нервы из-за их перепалки.

— Может оказаться, что там какая-нибудь дрянь произошла, — сказал я. — И смерть.

— Ничего, — сказала Глейза. — Ты же понимаешь, Валиен… нам всё равно рано или поздно придётся много мерзкого повидать. И, знаешь, я не думаю, что меня что-то сильно ужаснёт после жрунов… и того… проклятия.

— Не слишком на это надейся, конфетка, — сказал Рошер. — Мне представляется, что это самое начало. Мы ещё наглядимся, ты права.

Идти пришлось дольше, чем я думал. Мне-то казалось, что если так разит, то прямо рядом… а вот нет, мы прошли почти милю, я думаю. Немного отвлеклись и развеялись, тем более, что летающая мерзость больше не появлялась пока… но мне не давал покоя этот запах. Он мозг сверлил. Что-то в нём жестоко неправильное было.

Сначала шли по мху и сухим листьям, между деревьями — приятно. Потом пришлось проламываться сквозь кустарник и ещё какие-то заросли. Мы замучились с ними воевать — но вдруг заросли как-то резко кончились, а мы вывалились из них на широкую поляну.

Откуда и разило. Здесь запах стоял стеной, меня чуть не вывернуло.

Глейза ткнулась лицом Рошеру в грудь, и он обнял её.

— Это язычники делают, да? — потрясённо спросил Лэрик. — Язычники же?

— Перелесцы тоже такое делают, я читал, — сказал Рошер.

— Ага, — сказал я. — Перелесцы тоже, ага.

И тут же понял, что мы все ошибаемся.

Посреди поляны лежал громадный серый камень, почти плоский, замшелый. Если присмотреться, можно было заметить какие-то ямки, бороздки под мхом — будто на камне когда-то выбили знаки, но они заросли и стёрлись. С двух сторон от камня в землю кто-то вкопал два очищенных от веток молодых дерева, так, чтобы получился треугольник, вершиной над камнем. И на этих деревьях, на нескольких верёвках, висели мёртвый барашек или, может, козлик, и мёртвый младенец.

Ни капельки крови. То ли их удушили и подвесили, то ли вешали живыми и они задохнулись, не знаю. Но случилось это не так давно, трупы ещё не разложились… не совсем свежие, но не настолько гнилые, чтобы вонять на весь лес.

Что-то чудовищно неправильное во всём этом было. Неправильное и отвратительное. И я никак не мог понять, что… ну, если, конечно, не считать того, что совершенно неправильно и отвратительно убивать детей… да и зверей вот так, если на то пошло… Но не в одном убийстве была беда.

Дар не полыхал стеной, Дар растёкся по мне, как горящая нефть, тяжёлым огнём каким-то… и я задыхался от вони мертвечины.

— Его же похоронить надо, — тихонько сказала Глейза и всхлипнула.

Вот тут Дар и вскинулся фонтаном!

— Нет! — рявкнул я. Не успел понять, почему, но чётко осознал: об этом даже думать нельзя. — Валим отсюда! Не трогайте эту штуку! Вообще не прикасайтесь! И не подходите!

И вспомнил — как вспышка в голове: Ричард показывал звёздочки, которыми… я даже додумать не успел, выдернул скальпель, полоснул ладонь — и прямо на ребятах, на их одежде, как можно быстрее, пальцем начеркал — казалось, что это страшно важно.

Минуты не ушло.

Команде, наверное, передался мой этот мандраж. Как только я провёл последнюю линию у Рошера на куртке, мы ломанулись бегом, с поляны, сперва по какой-то тропинке, потом — сквозь заросли, потом — по краю оврага, не снижая темпа. А мне всё казалось, что мы недостаточно быстро бежим.

В конце концов мы выскочили на берег озерца, крохотного, но очень хорошенького, чистенького и, кажется, безопасного. Там и притормозили, и чуть-чуть отдышались.

— Что это было-то? — спросил Лэрик.

— Зло, — выдохнул я. — Это адское зло. Здешнее, не перелесское. Не языческое. Я больше ничего не могу сказать, не знаю… но что там делали что-то предельно скверное — точно… — и вдруг меня осенило. — Я… в общем… я не чувствую, чтоб там душа этого ребёночка отходила… и что она там осталась — тоже не чувствую…

И меня затрясло. Я не осознал до конца, но какой-то дикий кошмар передо мной замаячил. И ещё я почувствовал, что страшно устал. Смертельно.

Августейшие скинули рюкзаки и обняли меня. Я прижал их к себе и пытался как-то собраться с мыслями — но не получалось, трясло, мутило, было никак не избавиться от трупной вони, липкой, как смола, и какой-то липкой темноты за ней…

Мы так долго простояли, прежде чем я опомнился немного. Благодать меня здорово погрела и очистила, даже вонь почти пропала… но мне всё равно было скверно… и слабость… шатало.

— Тебе поспать надо, — сказал Лэрик. — Ты нас охранял всю ночь… устал. У тебя лицо такое…

— Нет, — сказал я сипло. — Пойдёмте дальше.

— Хорошо, хорошо, — сказала Глейза ласково и потянула меня за руку. — Пойдём.

Лечила мне душу, как рану. А я старался не плюхнуться на землю и медленно дышал.

— Совсем худо? — спросил Рошер.

— Даже описать не могу, что тут делали, — еле выговорил я. — Эти девятиозерцы, которые… в общем, совсем нам не союзники, ребята. Пойдёмте, а?

Еле ноги переставлял. Рошер и Лэрик заметили, закинули мои руки себе на плечи, почти потащили, как раненого — стало полегче. Мы обошли озеро и перешли ручеёк, который из него вытекал — и вот когда мы ручеёк перешли, меня отпустило совсем.

Будто важно было, чтобы за текущую воду.

Я плюхнулся на листья — и кто-то из ребят помог мне снять рюкзак.

— Поспи, пожалуйста, — сказала Глейза.

И всё. Мир погас.

Проснулся я с ясной мыслью: дома…

Тепло и как-то особенно уютно. И телу приятно, вот как в праздничный день поздним утром просыпаться приятно. Подумал разом: мама, Шельд, августейшие…

Но лесной запах же! Костёр, дым — я всё вспомнил!

Аж подскочил — и меня Глейза погладила по лицу.

— Ну что ж ты? Всё хорошо, да, Валиен? Ты выспался?

— На диво, — сказал я. — Удивительно даже.

А в лесу уже вечер, золотой такой — длинные тени, небо уже начинает темнеть. И тепло: рядом костёр, у костра Рошер и Лэрик, а над костром, на палке, в котелке кипит что-то, пахнет натурально пряным супом.

— Прибережцы добрые, армейский концентрат положили, — сказал Рошер. — Лучше нашего, между прочим. Наш