Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

Новодевичьему кладбищу. Был разгар обычного рабочего дня — власти назначили похороны на такое время, чтобы не привлекать к ним внимания, — но к процессии присоединилось много тысяч людей, распевавших траурные мелодии и революционные гимны. С оппозиционерами смешались представители ЦК и Наркомата иностранных дел — стараясь предотвратить скандал, они пришли воздать официальные почести своему мертвому противнику. Когда процессия достигла монастыря — где когда-то Петр Великий держал в заточении свою сестру Софью, приказав казнить под окном ее кельи несколько сотен ее сторонников, — милиция и ГПУ попытались не пустить процессию на кладбище. Толпа силой пробила себе путь и скопилась вокруг открытой могилы, встретив рассерженным ропотом официального оратора, попытавшегося произнести надгробную речь. Тогда выступили Троцкий и Раковский. «Иоффе покинул нас, — сказал Троцкий, — не из-за нежелания бороться, а из-за отсутствия сил для борьбы. Он опасался стать бременем для участников борьбы. Образцом для тех, кто остался, должна служить его жизнь, а не смерть. Борьба продолжается. Всем оставаться на местах! Не покидать рядов!»

Это собрание на кладбище, где витали призраки страшного российского прошлого, стало последним публичным митингом и демонстрацией оппозиции, а также последним появлением Троцкого на публике, а его призыв к отваге, эхом разошедшийся среди могил, стал последним публичным выступлением в России¹²⁶.

«Всем оставаться на местах! Не покидать рядов!» — сколько раз эти слова появлялись в приказах Троцкого в критические моменты Гражданской войны, и сколько раз, повинуясь им, возвращались в бой разбитые, павшие духом дивизии и добивались победы! Однако теперь эти слова утратили свою силу. Зиновьев, Каменев и их последователи уже «покинули свои места» и отчаянно оглядывались в поисках пути к отступлению. Накануне похорон Иоффе по Москве ходили слухи об их капитуляции перед Сталиным. В записке от 18 ноября Троцкий опроверг эти слухи, заявив, что их распускает сам Сталин, чтобы смутить оппозицию. Троцкий снова утверждал, что репрессии только помогают оппозиции, и предупреждал своих сторонников, что они по-прежнему должны считать себя членами партии, и даже исключение и аресты не оправдывают создание новой партии. Но если оппозиция смирилась с исключением, отвечали Зиновьев и Каменев, то она неизбежно, пусть даже против своей воли, становится новой партией. Поэтому они изо всех сил старались добиться отмены исключения. «Лев Давидович, — говорили они, — настало время, когда мы должны набраться мужества и сдаться». — «Если все, что нам нужно, — мужество, чтобы сдаться, — возражал Троцкий, — то революция уже давно бы победила по всему миру». Все-таки они договорились обратиться с совместным заявлением к съезду, который открывался в начале декабря. В этом заявлении, подписанном 121 оппозиционером, утверждалось, что оппозиция не отказывается от своих взглядов, но признает, что раскол, ведущий к борьбе двух партий, является «серьезнейшей угрозой для дела Ленина», что оппозиция несет свою долю ответственности, хотя и не главную, за произошедшее, что внутрипартийная борьба должна принять иные формы, и оппозиция, готовая снова распустить свою организацию, обращается к съезду с просьбой вернуть в партию исключенных и арестованных оппозиционеров.

Было ясно, что съезд ответит на это обращение немедленным отказом и не согласится аннулировать исключения. В этом случае единая оппозиция была обречена на распад и каждой из составляющих ее двух группировок пришлось бы идти по своей дороге.

Съезд заседал три недели и был полностью посвящен расколу. У оппозиции не оказалось ни одного делегата с правом голоса. Троцкий не присутствовал на съезде; его даже не пригласили прийти, чтобы лично попросить об отмене исключения. Съезд единогласно постановил, что выражение оппозиционных взглядов несовместимо с членством в партии. Раковский попытался выступить на защиту оппозиции, но его стащили с трибуны. После этого съезд с радостным изумлением выслушал Каменева, патетически описавшего бедственное положение оппозиции. По его словам, он и его товарищи стоят перед дилеммой: либо образовать вторую партию — а это «гибельный для революции путь, это путь вырождения политического и классового», или же «после жестокой и упорной борьбы придется целиком и полностью подчиниться партии». Они выбирают капитуляцию — то есть согласны воздержаться от какой-либо критики официальной политики, — поскольку «глубоко уверены, что правильная, ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через нее, а не вне партии, не вопреки ей». Поэтому они готовы подчиниться любым решениям съезда, «как бы тяжелы они для нас ни были».

Отдав себя и своих товарищей на милость съезда и встав перед ним на колени, Каменев попытался остановиться на полпути. Капитулировавшие оппозиционеры, заявил он, поступают как большевики, но они не будут большевиками, если откажутся и от своих взглядов. Никогда прежде никого в партии не принуждали к этому, — утверждал Каменев, забывая, что сам с Зиновьевым требовал этого от Троцкого в 1924 году. «Если бы с нашей стороны было отречение от взглядов, которые мы защищали неделю или две недели тому назад, то это было бы лицемерием, вы бы нам не поверили». Он сделал еще одну отчаянную попытку спасти честь капитулянтов, умоляя освободить арестованных троцкистов: «Такое положение, когда такие люди, как Мрачковский, находятся в тюрьме, а мы находимся на свободе перед вашими глазами, — оно неудержимо. Мы вместе с этими товарищами боролись. Мы несем ответственность за все их действия». В сущности, Каменев призывал съезд дать всем оппозиционерам возможность исправить случившееся. «Мы просим съезд, если этот съезд хочет войти в историю... съездом умиротворения в партии, — помогите нам в этом деле».

Неделю спустя единая оппозиция окончательно развалилась. 10 декабря зиновьевцы и троцкисты расстались друг с другом и «заговорили разными голосами». Каменев, Бакаев и Евдокимов от имени первых объявили о своем окончательном согласии со всеми решениями съезда. Раковский, Радек и Муралов в тот же день заявили, что, хотя согласны с зиновьевцами в абсолютной необходимости сохранить однопартийную систему, тем не менее отказываются подчиняться решениям съезда. «Отказ от защиты своих взглядов в партии политически равносилен отказу от самих взглядов, и поэтому он явился бы на деле отказом от выполнения своего элементарного долга по отношению к партии и рабочему классу».

Зиновьев и его сторонники фактически повторяли то, что Троцкий говорил в 1924 году, — что партия является единственной силой, способной «защитить завоевания Октября», «единственным орудием исторического прогресса», и что «никто не может идти наперекор ему». Именно уверенность в этом привела его к капитуляции. С другой стороны, Троцкий и его сторонники теперь были убеждены, что «имели право пойти против партии»; и все же они решились продолжать борьбу, считая, что сражаются не против партии, а за нее,