Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

дел Австро-Венгрии, выполнял роль блестящего секунданта Кюльмана. Он еще отчетливее своего немецкого коллеги понимал, какая катастрофа нависла над центральными державами. Из опубликованных Троцким тайных договоров он знал, что союзники намеревались расчленить Австро-Венгрию. Империя уже начинала рушиться: Вена голодала, среди подчиненных народов поднимались мятежи, — и, только присосавшись к Германии, она могла продлить свои дни. Поэтому всякий раз, как Чернину казалось, что грубое вмешательство Гофмана снижало шансы на заключение мира, его охватывала настоящая паника. Сначала он угрожал немецким коллегам сепаратными переговорами, но в конце концов отказался от угроз, поскольку австрийское правительство день ото дня все больше полагалось на помощь немцев. Он все еще пытался выступать как сладкоречивый примиритель между двумя сторонами, хотя его, мягко говоря, напугал «умный и весьма опасный противник [так он описал Троцкого]... чрезвычайно одаренный, столь находчивый и искусный в спорах, какого мне редко доводилось видеть». В свободные часы Чернин читал мемуары о французской революции, пытаясь найти историческое мерило для «опасного противника», и задумывался, не подстерегает ли уже Троцкого русская Шарлотта Корде.

Кажется, один Чернин позволял себе иметь подобные мысли и проводить исторические аналогии. Его коллеги сначала смотрели на Троцкого и других участников советской делегации как на мелких авантюристов, малоизвестных выскочек или в лучшем случае донкихотствующих чудаков, которых внезапный поворот судьбы вывел на авансцену, чтобы сыграть минутный гротесковый эпизод в той человеческой драме, где главные роли исполняли они, великие служители двух блестящих династий. Они были уверены, что русские делегаты купятся на их мелкие услуги, но сначала хотели поставить их на место. Так же они повели себя при первой встрече с Троцким и не сменили тактику и на следующем заседании. Они настроили против советской делегации украинцев, заявивших, что они представляют независимую Украину, и отказавших Петрограду в праве говорить от имени Украины и Белоруссии.

В этот клубок интересов, характеров и амбиций ввязался Троцкий, когда 28 декабря в первый раз выступил на конференции. От украинских махинаций он просто отмахнулся. Советы, объявил он, не возражают против участия Украины в переговорах, поскольку они провозгласили право наций на самоопределение и намерены его уважать. Также он не ставит под вопрос полномочия украинских делегатов, представляющих Раду — провинциальную копию или даже пародию на правительство Керенского. Кюльман опять постарался спровоцировать открытую ссору между русскими и украинцами, которая позволила бы ему извлечь пользу из борьбы двух противников, но Троцкий снова избежал ловушки. Вспомнив обвинения и протесты предыдущего дня, он отказался извиняться за революционную пропаганду, которую вели Советы среди немецких войск. Он приехал обсуждать условия мира, сказал Троцкий, а не ограничивать свободу своего правительства на выражение мнения. Советы не возражают против того, что немцы ведут среди российских граждан контрреволюционную агитацию. Революция настолько уверена в своей правоте и притягательности своих идеалов, что готова приветствовать открытую дискуссию. Таким образом, у немцев не остается оснований, чтобы сомневаться в мирном настрое России. Сомнения вызывает именно искренность Германии, особенно когда немецкая делегация объявила, что больше не связывает себя принципом мира без аннексий и контрибуций. «Мы, со своей стороны, считаем необходимым заявить, что принципы демократического мира, которые мы провозгласили, в наших глазах не стали ничтожными через десять дней... Для нас они являются единственным мыслимым основанием для сосуществования и сотрудничества народов».

Он снова заявил возражение против искусственной изоляции переговоров в Брестской крепости. Немецкий рейхсканцлер, выступая перед рейхстагом, сказал, что в нейтральной стране мирная конференция может быть втянута в махинации стран Антанты. «Забота об охранении российского правительства от вредных махинаций, — заметил Троцкий, — должна целиком ложиться на само же российское правительство». «Нам поставлен ультиматум: либо переговоры в Брест-Литовске, либо никаких переговоров», ультиматум, который подсказали Германии ее ощущение собственной силы и убежденность в слабости России. «У нас нет ни возможности, ни намерения оспаривать то обстоятельство, что наша страна ослаблена политикой господствовавших у нас до недавнего времени классов. Но мировое положение страны определяется не только сегодняшним состоянием ее технического аппарата, но и заложенными в нем возможностями, подобно тому как хозяйственная мощь Германии [в которой свирепствовал голод] не может измеряться одним лишь нынешним состоянием ее продовольственных средств». Центральные державы хотят «идти путем, основанным не на принципах соглашения народов, а на так называемой карте войны. Это стремление является одинаково пагубным как для русского, так и для германского народа, ибо карты войны меняются, а люди остаются». Однако «мы остаемся здесь, в Брест-Литовске, чтобы не оставить неисчерпанной ни одной возможности в борьбе за мир... чтобы здесь, в главной квартире Восточного фронта, узнать ясно и точно, возможен ли сейчас мир... без насилий над поляками, литовцами, латышами, эстонцами, армянами и другими народами, которым российская революция, со своей стороны, обеспечивает полное право на самоопределение». Но конференция может продолжаться только при одном условии, а именно, если переговоры будут проходить публично от начала до конца; Троцкий отказался участвовать в частных беседах, о которых просил Кюльман, считая, что вызывающее заявление Троцкого было лишь попыткой сохранить лицо.

Через два дня делегации обсуждали предварительный мирный договор, представленный немцами. С самого начала один мелкий инцидент словно бы перенес степенных дипломатов в атмосферу пьес Бернарда Шоу. В преамбуле договора содержалось вежливое клише о том, что подписывающиеся стороны выражают намерение жить в мире и дружбе. Авторы не ожидали, что оно может вызвать какие-либо возражения. Они ошиблись. «Я бы осмелился, — сказал Троцкий, — внести предложение исключить вторую фразу [о дружбе между государствами], которая, ввиду глубоко условного декоративного характера не отвечает, мне кажется, сухому деловому смыслу документа». Профессиональные дипломаты не знали, то ли смеяться, то ли возмущаться, и не могли понять, в чем смысл возражения и серьезно ли говорит Троцкий. И как он может выбрасывать такой возвышенный пассаж, называя его глубоко условным и декоративным? «Я указал на то, что упомянутое предложение, — дерзко продолжал Троцкий, — представляет собой обычную условную фразу, которая переписывается из документа в документ и никогда не характеризовала сама по себе действительного отношения государств», он лишь надеется, что «на отношения обоих народов в будущем будут влиять иные и более серьезные факторы». На миг у дипломатов появилось такое чувство, будто им сказали, что их императоры и сами они голые. Какие такие «более серьезные факторы»? И какую формулу предложит Троцкий? Троцкий сказал, что охотно представил бы свою формулу, но сомневается, чтобы «она могла войти в рамки формального дипломатического документа». Комические пререкания продолжались еще некоторое время, и слова о дружбе были вычеркнуты из