В окружении - Павел Смолин

Я ткнул ладонью вниз. Лежать.

Семён повернул голову. Наконец-то моторы.

Два мотоцикла. Ехали медленно, один немного отставал. Перед поваленным столбом первый притормозил. Старший привстал в коляске, выругался и махнул назад.

На заднем седле второго сидел человек, которого вчера не было. Нашивки на рукаве, автомат поперёк живота.

Шестой.

4

Мотоцикл затарахтел на холостых. Ефрейтор с автоматом спрыгнул на дорогу, одёрнул ремень и остался у заднего колеса. Смотрел на упавший столб.

Я показал Дёмину шестого. Тот кивнул, чуть повернул винтовку. Семёну указал второго водителя: этот не заглушил мотор и держал руки на руле.

Старший вылез из коляски. Верхолаз потянулся за сумкой с инструментом, писарь с блокнотом подошёл к проводу и присел. Первый водитель снял очки на лоб.

Я поднял ладонь. Опустил и нажал на спуск.

Первого водителя ударило о руль. Старший сделал шаг в сторону и сел на гравий, всё ещё держа планшет. Почти одновременно второй мотоцикл рванулся вперёд. Колесо взбросило камни. Семён выстрелил, водитель повис на руле, и машина, заворачивая, опрокинулась в кювет.

Писарь нырнул за первую коляску.

Ефрейтор исчез за мотоциклом. Мелькнул ствол, очередь срезала веточку над головой. Слева ударило в дерево.

Верхолаз побежал вдоль канавы. Никита выстрелил. Немец выронил сумку, упал на колени. Второй выстрел опрокинул его в траву.

— Лежать! — крикнул я.

Лёнька уже поднимался.

Писарь отползал от коляски к кустам, прямо на их фланг. Лёнька пошёл наперерез: руки свободны, винтовка на ремне. Собирался брать живым, как ему велели. Увидел, что немец уходит, и поторопился.

Я успел выкрикнуть его имя.

Очередь прошла снизу вверх. Лёньку дёрнуло в середине шага. Нога ещё вынеслась вперёд, а тело уже падало, задевая плечом тонкую ольху. Сумка ударилась о ствол и съехала ему под бок.

Ефрейтор перевёл автомат на Лукашина. Тот лежал неподвижно, уткнув подбородок в землю.

Я сполз влево за выворотень. Отсюда из-за коляски показались локоть немца и полоска серого под мышкой. Дёмин ударил справа. Ефрейтор дёрнулся к нему, приподнял голову.

Мы выстрелили почти вместе. Автомат выпал на гравий, немец сполз с колеса.

— Вперёд! Семён, дорога!

Дёмин добежал до коляски первым. Писарь лежал на животе, закрыв голову ладонями. Дёмин схватил его за ворот, выдернул на открытое место и пинком отодвинул карабин, валявшийся рядом.

Я прыжками добрался до Лёньки. Перевернул на спину. Глаза открыты, рот чуть приоткрыт. Попробовал нащупать пульс — тихо. Я расстегнул ворот, сдвинул ремень сумки. Посмотрел ещё раз.

Уже всё.

Лукашин смотрел то на меня, то на Лёньку, держа винтовку поперёк себя.

— До команды поднялся? — спросил я.

Он кивнул.

— Почему?

— Тот полз… к нам, значит. Лёня хотел его… Ты же живым велел.

— Живым. После команды. Запомни: если на твоем участке тихо, это ещё не значит, что бой кончился.

Лукашин кивнул ещё раз, не отводя глаз от Лёньки.

— Возьми сумку. Дальше держишь свой край.

Он осторожно снял сумку и отошёл.

Сериков блевал в кювете, всё ещё пытаясь смотреть на дорогу. Я хлопнул его по спине.

— Потом сменишь Никиту.

В ушах звенело. Первый мотоцикл ещё работал; тарахтенье казалось далёким. Дёмин заглушил мотор. Сразу стало слышно, как пленный втягивает воздух носом.

От отмашки прошло около полутора минут.

Пятеро немцев лежали. Шестой сидел у коляски с руками за спиной. Лёнька остался там, где нарушил приказ.

В горле стоял ком.

5

Автомат я поднял, проверил, отложил рядом с подсумками. Дёмин передавал карабины, обоймы, два пистолета: из кобуры старшего и из коляски.

— Сколько берём?

— Что унесём, не задерживаясь. Сначала патроны и бумаги.

Из сумки верхолаза высыпались кошки, пассатижи, кусачки с потемневшими рукоятками. Кошки и кусачки я убрал в свой вещмешок. Пригодятся, и не раз наверное.

В планшете старшего нашлась карта. Я развернул её на сиденье. Поверх дорог шла красная линия, возле развилок — кружки, цифры, надписи. Несколько отметок обведены синим. У одной стоял маленький флажок.

Я пододвинул карту к пленному.

Немецкий у меня был школьный, полузабытый, плюс то, что вбивают для короткого разговора с задержанным. Кто, где, сколько. Всё остальное приходилось объяснять на пальцах.

— Нуммер? Труппентайль?

Он заторопился. Выдал столько, что я поднял ладонь.

— Лангзам. Медленно, мать твою.

Цифры я записал на поле. Спросил, где узел. Пленный наклонился к карте, ткнул подбородком. Дёмин разрешил ему освободить одну руку. Грязный палец с обломанным ногтем указал на перекрёсток. Оттуда прошёл вдоль красной черты к синему кружку.

— Штаб?

Он закивал, повторил название, потом ещё одно. Я заставил показать снова. Узел, штаб, ответвление от линии. Две отметки совпали с записями в ведомости из планшета. На третьей я поставил вопрос.

Пленный смотрел, как я пишу, и подсказывал. Его колотило, но отвечал он охотно. Увидел, что нужен, и держался за это. Из нагрудного кармана выглядывал огрызок карандаша, на нижней губе осталось тёмное пятно, как у человека, который привык слюнявить грифель.

Пока мы разговаривали, Никита с Сериковым перерезали провод в трёх местах. Вырезанные куски отнесли в заболоченную низину. На дороге остались короткие концы, не сходившиеся даже в натяг.

Я сложил карту.

С пленным ещё двое будут заняты на переходе. Горюнова уже несли четверо. Отпущенный писарь покажет, куда мы ушли, пересчитает винтовки, опишет лица.

Горюнова здесь не было. Решать надо было мне.

Я велел немцу подняться и отвёл за упавший столб подальше от дороги. Он пошёл сразу. Только когда я остановился и снял винтовку, снова начал тараторить, сбиваясь и показывая на карту у меня за поясом.

— Нету выбора, мужик, — ответил я по-русски.

Выстрелил. Немец упал на бок, поджав колено и завалился совсем. Я вернулся к мотоциклам.

Дёмин выплюнул травинку. Никита отвернулся и взял с земли связку карабинов.

— Собираемся. Лёньку забираем.

Дёмин стянул ремнями трофейное оружие. Лукашин поднял санитарную сумку. Я пошёл помогать Семёну.

6

Жорка поднялся, увидел нас и лёг обратно, выставив СВТ на дорогу. Когда я махнул, подбежал и взялся за край шинели с Лёнькой.

— Что, сильно?

Дёмин покачал головой.

Жорка больше не спрашивал. Шёл задом, смотрел под ноги и крепко держал свёрнутый край.

Мы прошли по ручью, вышли на берег, снова спустились в воду. За спиной не было ни моторов, ни голосов. Никита замыкал, на изгибах останавливался слушать.

Горюнов приподнялся на носилках. Увидел Лёньку. Потом планшет,