Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов

Глава 1

Я очнулся от страшной боли в голове. Потянувшись к ней рукой, нащупал большую шишку на затылке. Дотронувшись до нее, чуть не потерял сознание, не сдержав стон от прострелившей мою голову дикой боли. Затем я неверяще провел ладонью по поверхности головы, не понимая откуда на ней взялись волосы. Вот уже около десяти с лишним лет они покинули меня навсегда, оставив только лысину. Ощутив спиной какие-то булыжники, открыл глаза, а затем, стараясь не причинить боли, сел. Удивившись уже во второй раз отсутствию болей в спине и в ногах. Да и суставы рук не ломило. Я кинул взгляд на кисти своих рук — они были чужими, принадлежавшие не пенсионеру, а подростку хоть и крепкого телосложения.

— Паренек! С тобой все нормально? Ты чуть не угодил под извозчика, благо тебя лишь краем зацепило, швырнув на мостовую.

Еще одно чудо — я без помощи очков прекрасно видел лицо склонившегося надо мной мужчины, одетого в добротное пальто и кепку, на ногах у него были ботинки. я покосился по сторонам и чуть не заорал от неожиданности. Вокруг меня была Москва, да вот только выглядело все так, будто снимали фильм про времена НЭПа. Скорее всего двадцатые года.

Я ошалело смотрел на беспризорника, закутанного в жалкие обмотки, рванину на плечах и шапку с завязанными опущенными ушами, с вожделением смотревшего на лотки уличных торговок. Вокруг толпился народ, не обращая на меня внимания. И тут меня накрыло! Я будто в кино увидел прошлую жизнь того подростка, в которого я попал.

Звали девятнадцатилетнего пацана Степой Петровым. Мать, Елена Прохорова, происходила из семьи староверов, получила хорошее воспитание и даже освоила французский язык. Революционные идеи увлекла юную красавицу и она со всем жаром окунулась в враждебные вихри, пока в 1902 году не встретила на своем пути покорившего ее мужчину и не потащила его за собой в светлое будущее, родив на следующий год первенца.

Его отец, Иван Петров, выбившийся из крестьян, в управляющие помещика, смог устроить сына сначала в начальную школу, а затем в возрасте девяти лет — в гимназию, в которой Степан успел проучиться 5 лет, из-за революции не доучившись всего пару лет. Отец сгинул в огне Гражданской и добытчицей стала мать, работавшая учительницей французского языка. Кстати, я помимо английского, который хорошо знал в своем старом теле, понял, что вдобавок говорю на французском и латыни, которую преподавали в гимназии вместе с французским языком. А мама смогла довести произношение Степки до совершенства. В прошлом, 1921 году, при МГУ был создан Институт научной философии и я после поступления посещал занятия по логике, методологии науки, этике, психологии и истории философии. А попал я под конный транспорт, спеша на занятия в этот институт, в котором я учился второй и последний год.

У Степки были две сестренки-близняшки пятнадцати лет, которые учились в советской трудовой школе Второй ступени.

Я сжал виски, пытаясь придти в себя. Сейчас 1922 год! Японский городовой! Вчерашний пенсионер, ушедший в отставку генералом милиции в конце страшных девяностых и отслуживший в МУРе с средины семидесятых годов. Там, в другой жизни, остались развал Советского Союза, тупые рожи дорвавшихся до государственной кормушки бывших бандитов, насквозь коррумпированные органы власти, мои старческие болячки и тусклая однотонная жизнь пенсионера, которого иногда приглашали в качестве ветерана для нескольких громких фраз о чести погон. Да вот только честью теперь в органах и не пахнет — нормальных людей или выдавливают или ломают через колено, превращая в таких же продажных ментов. Сейчас я получил шанс прожить вторую жизнь. Хорошо, что я попал не в младенца! Пришлось бы сосать чужую сиську.

Я медленно поднялся. Шишка на затылке отзывалась при каждом движении, но тело слушалось на диво легко — не то что в последние годы. Пальто на мне было чужое, до колен, с чужого плеча, и пахло сыростью и махрой.

— Живой, — выдохнул мужчина и, придерживая меня за локоть, повёл с мостовой. — Тебя, парень, Бог второй раз родил. Извозчик-то тебя краем задел, а если б копытом — лежать бы тебе тут до утра.

Я огляделся, и внутри у меня всё оборвалось.

Мостовую из булыжника, истёртого до блеска, перерезали трамвайные рельсы. По ним, дребезжа и звоня, полз вагон с деревянными лавками и висящими на подножках людьми. Из подворотни, мимо вывески «Чайная», везли на лотке калачи. У тротуара стоял ломовой с санями — в конце октября снега ещё не было, и полозья скрежетали по камню. Прохожие — в сапогах, в поддёвках, женщины в платках и коротких пальто с завышенной талией. На углу, у афишной тумбы, красовался плакат с крестьянином и надписью про смычку города и деревни.

Всё это было знакомо до тошноты — и в то же время я смотрел на это как на ожившую фотографию. В кинохронике. В книжке.

Мужчина проследил за моим взглядом и хмыкнул:

— Ты откуда такой, парень? Не в себе, что ли? Говоришь-то вроде по-нашему, а глядишь — ровно впервые видишь.

— Голова, — выдавил я и, к своему удивлению, услышал молодой, ещё не осевший голос. — Ударился крепко. Путается.

— В больницу надоть.

— Нет, — сказал я, может, слишком резко. — Обойдётся.

Он смотрел на меня, прищурившись, и в глазах его мелькнуло не любопытство, а что-то более цепкое. Так смотрят люди, привыкшие замечать не то, что им говорят, а то, что видят сами.

— Ну, гляди. Тебе бы подать жалобу на Гнездниковский.

Я не понял.

— На Гнездниковского, — повторил он. — Дом три. — И, помолчав, добавил: — Розыск там.

Вот тут я и понял, отчего мне так спокойно и так тревожно одновременно. Я знал этот адрес наизусть. Здесь до тридцать первого года квартировал Московский уголовный розыск, прежде чем перебраться на Петровку.

Только в моё время это была история. Памятная доска. Музей.

А сейчас это был просто дом, где работали люди.

— Мне бы туда, — сказал я — В розыск

Мужчина отступил на полшага.

— В розыск? Парень, там тебя никто не ждёт. Там с улицы не берут. а вот дежурный возможно примет от тебя жалобу, тебя же чуть жизни не лишили.

— Мне нужно именно в розыск, — сказал я и, кое-как оправив пальто, пошёл, ещё не зная дороги, но точно зная направление.

Я знал, что МУР в 1922 году только что пережил реформу — весной его вывели из состава городской милиции в самостоятельное Управление уголовного розыска (МУУР) при НКВД, а позже, в августе 1923-го снова вольют обратно. Управление делилось на три части